Точка невозврата пройдена?

Недавно в потоке сообщений информационных агентств мелькнуло и такое: в селе Наумово Куньинского района Псковской области ограблен музей-усадьба Модеста Мусоргского.

На фоне российской криминальной хроники, где налеты на инкассаторов с многомиллионными хищениями стали делом обыденным, воровство десятка мелких музейных предметов кажется событием не столь уж значительным.

Да и кому могли понадобиться в этой глухой приозерной деревне, где некогда родился композитор, эти его личные вещи? Разве что местным пьяницам – продать первому попавшемуся человеку и выручить на бутылку?

Не знаю. Как говорится, следствие покажет. Но сам этот факт наводит на печальные размышления о жизни современного села.

Куньинский район знаю много лет, с той самой двадцатилетней давности поры, когда, прочитав посвященные коллективизации материалы вывезенного во время войны немцами и потом опубликованного американцами Смоленского архива (часть Куньинского района входила до войны в Смоленскую область), стал ездить туда, исследуя уже современную его жизнь в связи с прошлой.

Несколько лет назад сверяли мы с главой районной администрации Вячеславом Макаренко районные показатели по принципу "раньше и теперь". Заглядывая в свой старый блокнот, я называл цифры конца восьмидесятых, а Макаренко "бил мою карту" своей – нынешними показателями.

Народу в районе тогда насчитывалось 17,5 тысячи. Сейчас – 11,5 тысячи. То есть темп убыли – примерно 350 человек в год. Убыли не только в города, но и на тот свет. Смертность здесь в пять раз превышает рождаемость.

Если же смотреть дальше в коридор десятилетий, то во времена смоленского архива, в конце двадцатых, на территории нынешнего Куньинского района обитали 70 тысяч человек.

Вот они, драмы века – коллективизация и индустриализация, разорение деревни и тяга в город – семикратная убыль жителей этих старинных земель, этого дивной красоты лесного и озерного края, где так устойчиво жили люди на одном месте многие сотни лет…

В нынешние времена этот край с неумолимой неотвратимостью превращается в пустыню.

Вернемся, однако, в эти нынешние времена. Работающих в 1989-м было 3,5 тысячи. Сейчас – полторы тысячи, из них в сельском хозяйстве - 670.

Сельскохозяйственных предприятий – двенадцать: два колхоза и десять сельскохозяйственных кооперативов, то есть тех же самых колхозов, только по-иному названных. Все их богатство – 1300 коров. Чуть больше сотни в среднем на хозяйство. Ни льна, ни картофеля с овощами эти колхозы не выращивают. Зерновых почти нет.

Люди живут усадьбой, держат коров, свиней, имеют огороды, пользуются колхозными сенокосами и всем тем, что можно "урвать".

Район в этом смысле достаточно точно отражает то, что происходит в масштабах страны. Выдернутые из привычного колхозного существования, лишенные экономической защиты колхоза и власти, предоставленные сами себе современные крестьяне впадают в депрессию, работая лишь столько, чтобы не умереть с голоду.

Фермерство пугает их, как пугает лодку воля волн, земля не нужна им, ибо использовать ее означало бы взять на себя ответственность. На это решались отдельные сильные личности, трудоголики и индивидуалисты, стремящиеся разбогатеть.

Как вызов этим одиночкам в сельском мире рождалась апология бедности или, говоря словами одного проницательного аналитика деревенской жизни, нищий аристократизм.

"Этот нищий аристократизм, - писал он, - довел до того, что человек не хочет работать за эти крохи. Лучше я буду нищим, я был нищим, нищим и останусь. Когда работа в поле есть, они работают, а так сидят, отдыхают".

Социологи, исследующие сельские миры разных регионов страны, отмечают, что именно для европейского севера и северо-запада, то есть там, где расположены псковские земли, характерна особенно высокая степень люмпенизации и алкоголизации сельского населения.

Люди ничего не хотят, их ничто не беспокоит, жизнь словно бы теряет свою ценность. Выстраивается "лестница деградации".

Сначала разрыв с колхозом или кооперативом по тем или иным причинам, потом минимизация личного подсобного хозяйства, пьянство, потеря всяких желаний и жизненных ориентиров.

По данным социологов, уровень люмпенизированного населения в селах европейского севера составляет 28 процентов от числа обследованных.

Никогда я раньше не видел на селе такого количества опустившихся людей, как в последнюю свою поездку в Кунью. В колхозных конторах, в магазинах, в

Михаил Румер: Точка невозврата пройдена?
Михаил Румер: Точка невозврата пройдена?
коровниках – опухшие и деформированные от пьянства лица, потухшие глаза, взгляд в сторону, нежелание да, пожалуй, уже и неуменье разговаривать…

Так и рвется из меня классическое российское: что же делать? Как восстановить нормальный уклад жизни, разрушавшийся десятилетиями? Средствами возрождения экономики?

Сейчас в одной из куньинских деревень в рамках аграрного национального проекта идет строительство мегафермы на 1200 коров. Все предусмотрено по первому классу – современное импортное оборудование, высокоудойные опять же импортные коровы, кормовая база.

Ну а кому работать на этой современнейшей мегаферме в деревне, которая сморщилась, как шагреневая кожа, и на две трети превратилась в стариковское поселение?

Где взять трезвых работников, способных выполнять требования технологической дисциплины, не воровать корма, не напиваться на работе? Не знаю. Может, точка невозврата уже пройдена. Хочется верить, что еще нет…

Добавьте "Правду.Ру" в свои источники в Яндекс.Новости или News.Google, либо Яндекс.Дзен

Темы жилье