Эволюция российских тюрем: От пресс-хат к прозрачности

Член Московской Хельсинской группы, почетный председатель ОНК Московской области Валерий Васильевич Борщев в интервью Pravda.Ru рассказал о непростой ситуации в тюрьмах и о том, как с этим справляются волонтеры. По его словам, общественный контроль необходим и другим закрытым учреждениям, в частности, психиатрическим заведениям и интернатам.

— Расскажите, пожалуйста, про Общественную наблюдательную комиссию.

— ОНК — это действительно очень важное явление в жизни нашего общества, потому что такая система общественного контроля над тюрьмами, полицией существует только в Британии, отчасти во Франции и у нас. В бытность депутатом Госдумы я познакомился с английским опытом Совета визитеров и решил подготовить такой закон.

В 1999 году наша рабочая группа представила законопроект, который был принят тогда в Думе конституционным большинством. Все фракции поддержали, 316 голосов "за". Но правительство было против, и через Совет Федерации закон заблокировали. Тогда создали группу "Согласие": от Госдумы ее я возглавлял, от Совета Федерации — Собянин. Так мы пришли к консенсусу, но закон пришлось долго пробивать.

Мне Памфилова дважды устраивала возможность поговорить с Путиным по поводу закона, Лукин ходил к Путину, Путин тогда дал резолюцию на его письме, что надо поддержать. Наконец в 2008 году закон был принят, во всех регионах были созданы Общественно-наблюдательные комиссии, которые без специального разрешения могут пройти в любую тюрьму, в любой отдел полиции, изолятор временного содержания, — то есть во все места принудительного содержания, — и проверить, соблюдаются ли там права человека. Нет ли там нарушений, нет ли там произвола, насилия и прочих "прелестей", которыми, к сожалению, страдают именно эти места. Опыт уже есть. Я три года был в Московской комиссии. К сожалению, срок ограничен. В одной комиссии можно быть только три созыва.

— А вы сами отбывали наказание?

— Я занимаюсь тюрьмами и лагерями давно. В правозащитном движении я с 1975 года, как только познакомился с Андреем Дмитриевичем Сахаровым. В те годы мои друзья сидели по лагерям, а я был всего лишь лишен возможности писать заметки. Чем только не занимался: был плотником, маляром-высотником. В моей трудовой книжке записано: завотделом редколлегии, пожарный в театре на Таганке, куда меня устроили Высоцкий и Золотухин, поскольку тогда я не мог устроиться работать в газете. Я был в религиозном диссидентском движении с отцом Глебом Якуниным. У нас была подпольная типография по изданию религиозной литературы. Мы делали Евангелие, молитвословы и, конечно, все мы ждали своего срока. Мой срок пришел в 1985 году, после того как я съездил в ссылку к отцу Глебу в Якутию. Это было, видимо, последней каплей.

На допросе мне вынесли предупреждение по 70-й статье. После предупреждения человек должен или раскаяться, или сесть в лагерь. Я готов был к последнему, но тут умер Черненко и пришел Горбачев. Я вернулся в журнал "Знание — сила", когда началась Перестройка, но газетчиком я уже не мог работать. С 1990 года стал депутатом.

— Вы автор закона "Об общественном контроле в местах принудительного содержания". У вас были соавторы?

— Была довольно серьезная группа. Идея была моя, поскольку я был единственный, кто с этим познакомился в Англии. Но я собрал группу правозащитников. Там был мой друг Валерий Абрамкин — блестящий специалист по вопросам пенитенциарной системы. Он сидел в лагере по 190-й статье. Были Андрей Бабушкин, Боря Альтшулер, знаменитый судья Сергей Анатольевич Паршин и другие юристы.

— Российский закон кардинально отличается от английского?

— Отличается, поскольку в Англии они этим занимаются уже не первое столетие. У них в каждой тюрьме есть группа — Совет визитеров. В каждой тюрьме комната, в ней 7-10 человек сидит, у них на бедре ключи, они ходят по тюрьме, общаются свободно со всеми зеками, те им жалуются и они успешно принимают меры. У нас, в общем-то, на регион минимум 5, максимум 40 человек. Этого, конечно, мало. Тюрьмы все в Москве можно обойти. Да и то, как обойти, — камеры все все равно не обойдешь, а вот все отделы полиции мы практически охватить не можем. Только, когда бывают сообщения о каком-то насилии, произволе, тогда мы срочно выезжаем.

— А в регионах дело еще хуже обстоит?

— Не везде одинаково. В Питере и в Челябинске было очень хорошо. Сейчас, при формировании нового состава, самых сильных правозащитников в члены ОНК, к сожалению, не включили. На Алтае комиссия очень хорошая, сильная, в Перми, в Свердловской области. Дело новое, тут должен быть профессионализм. Это же не просто прийти, как в открытое учреждение. Там столько тайн! Пока человек изучит эту систему. В общем-то обмануть очень легко, как и при всякой проверке. Поэтому, конечно, должен быть опыт. Сейчас уже набралось какое-то количество людей, которые имеют опыт.

— Как вы их рекрутируете?

— Идут исключительно добровольцы. В законе у меня говорится, что должен быть опыт в правозащитной деятельности. Неважно в какой области. И организация, которая тоже занимается защитой прав человека и которая действует не менее пяти лет, рекомендует этих людей.

— Люди, которые имеют судимость, имеют право заниматься в ОНК?

— Если судимость погашена, то имеют. Когда готовили закон, был большой спор можно ли бывшим сидельцам и бывшим сотрудника пенитенциарной системы. Аргументы были серьезные. Иногда бывшие сотрудники пенитенциарной системы грудью бросаются на защиту своей "альма-матер", хотя уже в отставке. Но бывает иначе, например, генерал Базунов — уполномоченный по правам человека у Лукина и у Памфиловой, прекрасный специалист. Мы с ним сотрудничали. Некоторые бывшие сотрудники, к сожалению, не пошли путем генерала Базунова. Очень жаль.

— Как относятся заключенные к вашей деятельности? Отзывы доходят?

— Откуда мы узнаем, что в колонии или в СИЗО есть мобильный? (Смеется). Потому что звонят, говорят, что вот там то-то и то-то происходит, передают через родственников, через адвокатов. Действительно люди чувствуют защиту. Тем более, в колонии у нас есть возможность говорить один на один, наедине. В следственном изоляторе, к сожалению, нет. Там присутствует сотрудник. Иногда его присутствие — это нормально, он записывает на видеорегистратор, не нарушили ли мы закон, потому что по закону мы не имеем права заниматься самим делом, влезать в уголовный процесс.

— Вы рассматриваете нарушения со стороны руководства пенитенциарных заведений или вообще любые конфликты, может быть, между самими заключенными?

— Есть такое явление, как "пресс-хаты". Мы с Валерой Абрамкиным в 1990-е годы много сил положили в борьбе с ними. Я даже говорил, что вроде бы в Бутырке нет "пресс-хат". Раньше она славилась ими. А потом мне позвонил Саша Музыкантский. Он тогда был уполномоченный в РТ, который получил такую информацию. Действительно, мы нашли там "пресс-хату". Там человек порезал себе вены, ему угрожали. В Бутырке довольно толковый начальник СИЗО Сергей Телятников. В присутствии представителя прокуратуры мы с ним этот факт разбирали, эту "пресс-хату" ликвидировали. Бывают и другие случаи. Если система закрыта — там царит произвол. Должна быть прозрачность, открытость, чтобы представители общества могли туда приходить.

— У вас ограничений нет? Вы занимаетесь заключенными по любыми делам?

— Конечно, по любым. Нас дела не интересуют. Когда я говорил о человеке в Бутырке, который порезал себе вены, — это мой, так сказать, политический враг. Это человек, который организовывал убийства адвоката Маркелова и журналистки Бабуровой. Ну, какие у меня к нему могут быть симпатии? Но по отношению к нему был нарушен закон. Ему дали пожизненный срок.

— Наши исправительные заведения вы давно наблюдаете…

— С 1990 года постоянно езжу.

— Они в какую сторону меняются?

— В 1990-е годы "пресс-хат" было великое множество. Если следователю было удобно, он получал то, что ему нужно. Теперь "пресс-хаты" стали редкостью. Массовые факты избиений в 1990-е годы встречались очень часто. Особенно в полиции. Помню, когда начальником ГУВД был Колокольцев, одному демонстранту сломали руку. Колокольцев тогда принял действенные меры. Он помогал нам, будучи начальником ГУВД. Увы, не везде так, особенно в регионах. Например, Краснодарский край. Мы там проводили специальные заседания Совета по правам человека в присутствии губернатора. Очевидные вещи рассказывали, доказывали. По-разному в разных регионах. Но в целом движение есть, хотя и очень тяжело идет.

У нас все-таки добились, что теперь норма на человека должна быть не менее четырех метров. В Европе семь метров. Очень важно, чтобы в ОНК приходили действительно люди с правозащитным настроем. Если я прихожу в тюрьму, в СИЗО, то это не меньше 4-5 часов. Это вещь не оплачиваемая, это должно быть за счет твоего свободного времени.

— Вы удовлетворены тем, как работает закон, или есть вопросы?

— Есть, конечно. Даже не столько закон, а воспрепятствование реализации закона, как это было в Свердловской области и Коми, где не пускают в колонии. Это нарушение закона. Правозащитники и члены ОНК подают в суд. Выигрывают суд, те признаются, что были не правы, по логике вещей после этого им должны дать по шапке, но увы, не дают. Поэтому другие повторяют тоже самое. Недавно собирались у Федотова, председателя Совета при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека. В Госдуме готовятся очень опасные поправки: если сотрудники СИЗО решат, что разговор идет не о правах человека, то они могут его прервать. А прерывают они и сейчас. Например, жалуется человек, что ему дали подушку, на которой спать невозможно. Сотрудник перебивает — это разговор, который попадает под статью о переписке. Во-первых, это не переписка, а подача жалобы. Но дело даже не в этом. Членам ОНК можно говорить все. Если в законе будет записано (в проекте уже есть такая поправка), что в СИЗО могут прерывать разговор, если по их представлениям это не касается прав человека, то это серьезно меняет концепцию закона. Получается, что не мы — члены ОНК — контролируем сотрудников, а они нас контролируют. Мы будем в Госдуме отстаивать свою позицию. Вокруг закона идут постоянные баталии. В принципе, сама по себе система контроля работает. Потому что еще раз повторяю — всякая закрытая система страдает огромнейшими бедами.

Общественный контроль нужен над психиатрическими заведениями. Что творится в интернатах? Об этом мало кто знает. Это закрытые учреждения, и туда не пускают представителей ОНК. Когда мы готовили закон, хотели подготовить закон об общественном контроле над детскими учреждениями, потому что было очень много жалоб.

— Вы имеете в виду колонии для несовершеннолетних или интернаты?

— Обычные детские интернаты. Мы ходим в колонии, а вот в детские интернаты — нет. Там творятся страшные вещи: суицид и изнасилования. Дума приняла закон об общественном контроле, но на его основе надо дальше разрабатывать.

— Как живут заключенные в других странах?

— По-разному. В Англии, в Голландии и в Германии — нормальные тюрьмы. В США мне тюрьмы не понравились. Прохожу по коридору, там решетчатые двери. Человек сидит на унитазе — на обозрении всех проходящих. Америка — особая статья. Мне рассказывали, что у них разные тюрьмы. Единственное место, где я слышал крики, — это частная тюрьма. Я противник частных тюрем, потому что они будут экономить деньги ради выгоды на той же самой службе, которая будет стремиться к защите прав человека, да и на квалификации сотрудников. Они будут брать людей на менее оплачиваемую должность. Это скажется на заключенных. Посмотрев на английские частные тюрьмы, понял, что вот этот опыт нам перенимать не надо.

— Валерий Алексеевич, если преступники нарушают закон, а потом требуют, чтобы к ним относились по закону, разве это правильно?

— Зачем же государству уподобляться нарушителю закона? Если и государство будет нарушать закон, это будет страшная по своим последствиям волна. Я же сказал, что я иду защищать людей независимо от того, симпатичен мне человек или нет.

— Каково ваше отношение к мораторию на смертную казнь?

— Будучи депутатом, я в Госдуме вносил законопроект о моратории на исполнение смертной казни. Во всем мире минимальные ошибки (ни одна страна без ошибок не обходится) составляют минимум 5 процентов. Академик Кудрявцев подсчитал, что при всей закрытости нашей статистики у нас в Советском Союзе было 15 процентов ошибок. Даже при признании происходят ошибки. Ошибки — это массовое явление. Я очень часто бывал в зонах, где сидят пожизненники: в Мордовии, на знаменитом острове Огненном. Вы знаете, это ничуть не легче.

— В Беслане выжил один из террористов, его не застрелили при штурме школы…

— То, что он должен быть наказан, несомненно. Но пожизненное заключение — это серьезное наказание. Очень серьезное.

— Люди боятся, что не казненные преступники выйдут на свободу. Насильники, например.

— Пока ни один не вышел.

— На Украине после переворота…

— На Украине может быть. У нас таких нет. Многие и не собираются выходить, им некуда выходить, потому что родственники умерли или от них отказались. Пожизненное наказание — это очень серьезное наказание. Через определенное время они добровольно умирают. Отказываются от еды. Многие из них даже считают, что они с большим удовольствием приняли бы смерть, чем пожизненное заключение. Это ничуть не мягкая мера. 25 лет прошло — пока ни один не вышел. Подавал один заявление. Кстати, я занимался его делом и уверен, что он не виноват. Никаких прямых доказательств его вины не было. Все — только косвенные. Сам он из правоохранительной системы. Несмотря на судебную ошибку, его так и не освободили.

Беседовал и подготовил к публикации Игорь Буккер

Не забывайте присоединяться к Pravda.Ru во ВКонтакте, Telegram, Одноклассниках, Google+, Facebook, Twitter. Установи "Правду.Ру" на главную страницу "Яндекса". Мы рады новым друзьям!


О роли Общественной наблюдательной комиссии (ОНК) в местах принудительного содержания
Комментарии
Тайна "Прометея": куда направлен ЗРК С-500
ООН приняла резолюцию против Крыма. Что теперь будет?
ООН приняла резолюцию против Крыма. Что теперь будет?
Аляску продали, сдали в аренду или подарили?
Аляску продали, сдали в аренду или подарили?
В исчезновении аргентинской субмарины нащупали британский след
ООН приняла резолюцию против Крыма. Что теперь будет?
Новый пресс-секретарь Шойгу "взорвала" соцсети
Разведка США начала расследование по Путину
"Одесса превратилась в ничто" — сорванный концерт Райкина обсуждают в Сети
"Одесса превратилась в ничто" — сорванный концерт Райкина обсуждают в Сети
Хиллари Клинтон определила главную угрозу нацбезопасности США
Разведка США начала расследование по Путину
Немцы-энтузиасты ищут "Янтарную комнату" в центре Европы
Как воевать с "Черными дроздами"
За билетами на "Нуриева" в кассы Большого театра выстроилась очередь
Главу МИД ФРГ разозлил конфликт между Россией и США из-за СМИ
ООН приняла резолюцию против Крыма. Что теперь будет?
ООН приняла резолюцию против Крыма. Что теперь будет?
Разведка США начала расследование по Путину
ООН приняла резолюцию против Крыма. Что теперь будет?