Автор Правда.Ру

«Виталию от Ирины»

Так я надписывала многочисленные конверты, отправляемые в Москву с оказиями, когда оказалась в Америке.

Так я просила написать на прощальном венке.

Исполняется год, как ушел из жизни мой самый близкий человек — художник-карикатурист Виталий Песков. Наверное, нет ничего страшнее, чем оставаться жить, потеряв близких людей, — жить неизвестно для чего. В одну секунду все теряет свою ценность… Еще страшнее — оказываться при этом в чужой стране, в чужом городе.

Мне говорят, что я постепенно свыкнусь с этим горем, что время лечит, что все пройдет… И только одна пожилая журналистка специально приехала из другого района Нью-Йорка в Бруклин, в редакцию газеты, где я тогда работала, чтобы сказать правду:

— Не ждите, что эта боль когда-нибудь пройдет. Никогда не пройдет. Уж я-то знаю… Ничего время не лечит. Это горе всегда теперь будет с вами. Учитесь жить по-новому, без него…

И только я знаю, что он рядом со мной. Я ощущаю это всегда, все время. Может быть, это мое сумасшествие? И пусть. Это лучшее сумасшествие, какое только может быть — чувствовать себя рядом с ним. Вот такой безвредной сумасшедшей я и брожу одна по улицам — то Нью-Йорка, то Москвы. И вспоминаю…

…Я обожаю смотреть, как ты рисуешь. Ты уверенно водишь по листу ручкой с прикрученным к нему ниточкой перышком — орудием труда лучшего карикатуриста страны, а мы — я с моим маленьким сыном — восторженно следим за твоей рукой и волшебством, рождаемым на бумаге. Ты рисуешь самозабвенно, словно и не видишь нас, а потом вдруг поднимаешь глаза и неожиданно смеешься:

— У вас сейчас абсолютно одинаковые взгляды!

Ты откладываешь незамысловатое и одновременно великое в своей неожиданности орудие труда и, перегибаясь через стол, обнимаешь нас обоих. Я чувствую, как ты прижимаешься к моей щеке, как дотрагиваются твои губы до моих волос, я тоже смеюсь и… просыпаюсь. Просыпаюсь, еще неся в себе это состояние простого нашего счастья, понимая и одновременно не понимая, что тебя нет. И боюсь обернуться — и увидеть пустоту.

Этот сон когда-то был явью — но как же давно!..

Такими перышками когда-то учились писать первоклашки. У тебя их было два, по очереди привязываемых ниточкой к ручке. Одно потерялось. Через много лет, я, пользуясь тем, что у тебя был большой выезд по редакциям, убираясь в квартире, разыскала это маленькое стальное перо под батареями, под плинтусом, уже проржавевшее, и положила его на подоконник.

— Где ты нашла его? Оно же потерялось еще несколько лет назад!

Ты долго разглядывал его, обрадованный, а потом, насладившись его видом, протянул мне и сказал:

— Выброси! Оно уже не годится.

Ты взошел — нет, взбежал — на Олимп, куда чаще попадают почтенные старцы, еле шаркающие ногами или доставляемые туда уже в инвалидных колясках, будучи совсем молодым, и так и простоял на нем всю жизнь, открытый чужим взорам поклонения или зависти. А я попала прямиком в твои объятия, и твои руки вознесли меня на такую высоту — высоту твоего роста, даже выше — твоих поднятых рук, высоту любви и преклонения, откуда земля казалась лишь суетливым муравейником, и я так всю жизнь и опиралась не на собственные ноги, а на твои руки, и видела перед собой только твои глаза, полные смеха, разудалой веселости, страдания, отчаяния, любви и искорок того пламени, который берется «из ничего, из ниоткуда», а в просторечье называется талант.

…Конец 70-х. Мы сидели компанией в телевизионном театре, шла запись какой-то юмористической передачи. Ты в ней не принимал участия, ее оформлял твой друг Игорь Макаров, и он попросил тебя остаться посмотреть… Потом поехали в гости… А на следующий день мне нужно было уезжать на дачу — дело это в молодые годы скучное и неинтересное. Я пригласила поехать со мной всех, кто хочет. Согласился ты. У тебя на то были свои причины. Накануне ты меня слегка озадачил: оказывается, в твоих планах — создать семью, и для осуществления поставленной задачи тебе вполне подхожу я. Ну, не сейчас, конечно, — чего уж так сразу пугать, но вообще — ты уже все решил, о чем, собственно, кратенько и поставил меня в известность. Моя мама по поводу моей дальнейшей жизни имеет собственное мнение: сначала институт закончи! Это несправедливо — сама она вышла замуж и родила меня еще студенткой, но где же найти в этом мире справедливость?

…Мы едем на дачу. Сидим в электричке, ждем отправки поезда. Ты раскрыл только что купленную газету, посмотрел и весело хмыкнул: в газете напечатана красивая фотография русской природы. Природа в данном случае — это отраженный в озере окружающий его лес. Действительно красиво. Только никто, кроме тебя, и не заметил бы: картинка поставлена вверх ногами, то есть в данном случае, кверху озером, книзу лесом, а еще ниже — небом. Но поскольку озеро все равно все отражает, то где отражение, а где сама природа, — нормальному человеку сразу и не разглядеть. Да, собственно, нормальный и разглядывать не будет. А ты, конечно, просек сразу. Так всю дорогу и рассматриваем эту картинку, символизирующую ненароком нашу страну.

Старенькая моя бабушка и маленькая двоюродная сестренка живут летом на даче постоянно. Когда у меня бывает возможность не посещать работу — а это в советских учреждениях вообще-то нередкое явление, — я стараюсь быть на даче. И тетке полегче — каждый день из Москвы в Переделкино не наездишься, хоть и близкое расстояние. В этот раз и ты поехал со мной, чему я рада — будет с кем потрепаться. А то ведь как всегдав жизни: дачников много, а поговорить не с кем. И еще мы с собой берем новомодную игру «Эрудит», которую ты зовешь на английский манер «Скрэбл». Ее раздобыла где-то Маринка, наша общая близкая приятельница. Вот за этой игрой мы и просиживаем заполночь. Ты записывал очки, а в перерыве — тут же, на этих же листках, рисовал своих веселых носатиков. Тогда еще веселых. Они так и шли по жизни вместе с тобой, вместе с тобой и менялись: постепенно грустнели, мудрели, удивлялись нашему странному обществу, стране и всему окружающему миру, переживали, влюблялись, смеялись, горевали, печалились и веселились…

Ты любил друзей, и они любили тебя. И всех одаривал рисунками. А круг твоих знакомых вообще был огромен. От академиков и профессоров каких-либо самых особенных и изысканных наук, с которыми ты мог беседовать часами, поражая их совершенством знаний в специфических областях, до спившейся соседки Лиды, уже давно выселенной из дома, но привычно заезжавшей к тебе по старой дружбе за пачкой чая, вермишели, масла, спичками или другой снедью. Ты очень легко общался, хотя и умел держать на расстоянии, когда это было нужно.

Как-то однажды ты рассказывал, как у тебя не хватило денег расплатиться в ресторане, и ты расплатился, наскоро нарисовав официанту картинку. Тот был счастлив. А как-то, помнится, мы с тобой ехали в метро, и на тебя во все глаза уставился ребенок, сидящий напротив. Была зима, в метро жарко, и мамаша заботливо сняла с него меховую шапку, под ней оказался ситцевый платок, из-под края которого вылезало одно ухо. В общем, перед нами сидело нечто совершенно очаровательное и очень серьезно разглядывало тебя. Ты достал лист бумаги, ручку — то, что было при тебе всегда, — и быстро-быстро набросал веселый детский рисуночек. Поезд приближался к нашей остановке, и ты, схватив меня за руку и потянув к открывшейся двери, попутно сунул опешившей мамаше эту картинку — ты всегда так называл свои рисунки. С тем мы эффектно и выскочили на платформу.

Однажды мы стояли на троллейбусной остановке втроем с моим тогда еще маленьким сыном. Троллейбуса долго не было, и на остановке собралось много народу. Рядом топтался неказистенький пьяненький помятенький мужичонка. Порассматривав тебя некоторое время, он нерешительно приблизился и тихонько что-то сказал, показывая за угол, где размещался ларек.

— Выпить? Не, сейчас не могу. Я — с семьей. Извини.

Мужичонка уважительно оглянулся на мои метр 58 см, вздохнул, отошел.

Троллейбуса все не было, толпа на остановке росла. Но, видно, так и не сумев отыскать в ней другого достойного кандидата, мужичонка тихонечко, боясь показаться излишне назойливым, вновь оказался перед тобой с той же просьбой в умоляющем взоре.

— Ну, не могу, — мягко объяснял ты. — Извини. В следующий раз. Дай Бог, еще увидимся. Тогда — конечно…

Я абсолютно уверена в том, что тот мужичонка не узнал тебя в твоей кепочке-неузнавалочке, надвинутой на глаза. Я даже думаю, что и само имя Виталий Песков ему неизвестно, а слово «карикатурист» он и выговорить не сумел бы даже в трезвом виде. Но он узнал тебя по-другому, по своей собственной шкале, — он узнал в тебе народ.

Получилось так, что в 90-х годах мне с родителями пришлось уезжать в Америку. В этом действительно было определенное спасение. В Москве с ее новыми бизнес-веяниями жить стало тяжело. Сколько бы не публиковали твоих рисунков — а они публиковались чуть ли не во всех газетах и журналах, — прожить на эти гонорары в стране с дико растущими ценами стало невозможно. В пост-перестроечной России кончилось сразу все: продукты, лекарства, одновременно все товары… Правда, все неожиданно стали миллионерами — зарплату выдавали не отдельными купюрами, а исключительно пачками, на которые, впрочем, купить все равно нельзя было ничего.

Так и получилось, что я работала в Нью-Йорке и постоянно наезжала домой, в Москву. А на вопрос, где я все-таки живу, честно отвечала:

— В самолете.

В последние годы мы больше были врозь, чем вместе, и я привыкла сочинять тебе письма — по дороге на работу или с работы, в метро, в автобусе, просто в бесконечной беготне по Нью-Йорку, — а потом, прибегая домой, уже записывать. Письма получались иногда длинные, в несколько страниц, мне хотелось как можно подробнее рассказать тебе про Америку, потому что в телефонных разговорах всего не расскажешь. И я складывала их в конвертики, аккуратно надписывая: «Виталию от Ирины». И получала такие же конвертики от тебя — только с надписью «Ирине от Виталия».

Бог мой — сколько же этих моих писем скопилось у тебя. Как-то, в очередной раз приехав в Москву и разбирая ящики, тумбочки и шкафчики и пытаясь навести там порядок, я хотела выбросить старые свои письма, но ты не разрешил. Я и не тронула. Они так и валялись всюду — по всем ящикам, читаные и перечитываемые тобою. Ты не выбросил ни одного из них.

Никто, кроме нас с тобой, не смог бы разобраться в твоих рисунках. Ведь их почти полтора десятка тысяч! Они лежали, расфасованные по разным пакетикам, конвертикам, папкам, коробкам и коробочкам… Их становилось все больше, и места они занимали тоже все больше. Помню, я купила сразу много прозрачных папок — не в магазине, а возле метро по дороге в какую-то редакцию, куда ездила «сбрасывать картинки» — так ты называл развоз очередной порции твоих рисунков по редакциям. В сравнении с нью-йоркской зимней хлябью нормальная московская зима казалась особо холодной, хлопья снега залепляли глаза, и бабуля-пенсионерка, приторговывавшая этими папками, отсчитывала мне их, перебирая покрасневшими на морозе руками — последнее время я старалась все покупать вот у таких бабулек, стоящих возле станций метро. Сначала ты сказал: «Куда столько папок?» А когда мы переложили часть рисунков, выяснилось, что я купила мало. В ход пошли опять те же коробочки и конвертики. Потом часть этих папок ты отправил мне в Нью-Йорк — мне было удобнее раскладывать рисунки в них, а тебе больше понравились американские желтые конверты. Они так и называются в Америке: «желтые конверты» — и сделаны из особо прочной бумаги. Порядок в работе ты ценил до скрупулезности. На самом деле, он действительно был необходим, и в разборе картинок соблюдался неукоснительно — иначе ты не смог бы работать. Ты всегда знал, где какие твои рисунки лежат: оригиналы, ксерокопии, вырезки из газет и журналов… Неразобранной оставалась пачка на тумбочке с прислоненной к ней моей матерчатой черной сумкой возле дивана — эта кипа терпеливо дожидалась моего очередного приезда…

И только в последний раз эта пачка меня не дождалась, я опоздала…

Как-то заговорили о том, что пора подводить какой-то первый итог. Ты собирался готовить выставку — не карикатуры, а новых своих рисунков, совсем других по стилистике. Ты был увлечен этой работой, и то, что показывал, мне безумно нравилось. Особенно две из них — я даже в одном письме, уже из Нью-Йорка, но все еще под впечатлением от этих твоих рисунков, написала чуть ли не искусствоведческое эссе. На одном ты нарисовал женщину-монстра, сильную в своем животном обличье: она ни в ком и ни в чем не нуждается, она сама себя удовлетворяет, она хищна и коварна в своей беспощадной примитивности и… все равно прекрасна как женщина. Другой рисунок — кроткая женственность, просматриваемая в нагроможденной груде камней, женственность высокая, одухотворенная, которой можно было молиться — и все это словно замурованное, угадываемое на фоне камней. Эту серию работ ты пока не хотел выставлять, собирался делать новые, готовые же мы пока сложили на шкаф.

А за карикатуры ты посадил меня — отобрать рисунки и ни в коем случае не делать полного собрания сочинений:

— Ты сама знаешь, какие картинки у меня самые любимые. Все основное есть у тебя в Америке, я все тебе отсылаю, — руководил ты.

Мы не успели сделать книгу — твою книгу. Мы очень многого не успели. Теперь все то, что мы не успели, я должна доделать одна.

О тебе еще напишут другие: как о художнике, о карикатуристе, о мультипликаторе, о твоем социальном видении, о чем-нибудь еще… И о том, что, наверное, будущие поколения именно по твоим картинкам будут изучать нашу такую грустную и такую смешную жизнь.

Смотрите же их, смотрите — и улыбайтесь.

Ирина Коршикова, "Вести онлайн""

Не забывайте присоединяться к Pravda.Ru во ВКонтакте, Telegram, Одноклассниках, Google+, Facebook, Twitter. Установи "Правду.Ру" на главную страницу "Яндекса". Мы рады новым друзьям!

Скандально известной судье Краснодарского краевого суда Елене Хахалевой велено писать заявление об отставке, заявил в своем очередном видеообращении бывший судья Хостинского районного суда города Сочи Дмитрий Новиков.

СМИ сообщили об отставке «золотой судьи» Хахалевой

Скандально известной судье Краснодарского краевого суда Елене Хахалевой велено писать заявление об отставке, заявил в своем очередном видеообращении бывший судья Хостинского районного суда города Сочи Дмитрий Новиков.

СМИ сообщили об отставке «золотой судьи» Хахалевой
Комментарии
FEMA: США готовятся к глобальной катастрофе
Глава "Нафтогаза": в 2030 году Украина вернется к России за газом
Правительство Венгрии предупредило Украину о разрыве
Что на самом деле думают французы об Украине
Мадрид в бешенстве: Барселона разыгрывает крымский сценарий
Посольство США пригласило россиян за визами в Киев
Посольство США пригласило россиян за визами в Киев
Дочь Ильхама Алиева делала селфи в зале ООН, пока отец говорил о Карабахе
СМИ сообщили об отставке «золотой судьи» Хахалевой
На памятнике Калашникову изобразили "Штурмгевер". Кто виноват?
США: Россия нарушила обязательства по договору ДРСМД
Дочь Ильхама Алиева делала селфи в зале ООН, пока отец говорил о Карабахе
"Выкорчевать заразу": Каспаров поставил России условие
Посольство США пригласило россиян за визами в Киев
Посольство США пригласило россиян за визами в Киев
Чернобыльскую АЭС переполнили радиоактивные материалы
На памятнике Калашникову изобразили "Штурмгевер". Кто виноват?
Через два года газотранспортной системе Украины придет конец — Рустам ТАНКАЕВ
США попались на передаче данных о российских войсках террористам
"Яблоко" предлагает России смириться
Мадрид в бешенстве: Барселона разыгрывает крымский сценарий