В авторской программе спецкора Pravda.Ru Дарьи Асламовой "Горячие точки" немецкий видеоблогер, экс-подполковник народной армии ГДР и житель Калининграда Уве Нимайер рассказывает о своей судьбе после падения ГДР, жизни в России и взглядах на отношения Москвы и Берлина, будущее Европы и роль Калининграда в современной геополитике.
Калининград, почти центр. После хрущёвок и невзрачных советских "коробок" вдруг — район сказочных европейских домов. Передо мной настоящая немецкая вилла с высокими окнами, аккуратной черепицей и садиком, где каждая дорожка выложена так, будто её мерили по линейке. Ни одного лишнего листа на газоне, ни одной выбившейся ветки. Такой порядок бывает там, где живут либо очень педантичные люди, либо целые семьи, которым стыдно перед соседями. Здесь живёт один человек.
Дверь открывает Уве Нимайер. Первое, что меня поражает, — его усы. Шикарные, ухоженные, закрученные кверху с той старомодной щегольской точностью, которая нынче почти исчезла вместе с людьми, умевшими так НОСИТЬ лицо. Под усами — аккуратная белая бородка, коротко подстриженная, ни волоска в сторону. Кайзер Вильгельм? Немецкий профессор? Нет. На нём — русская косоворотка. Это не маскарад и не ирония. Просто сшитая на заказ дорогая рубашка. Просто человек, который давно определился с тем, кто он такой.
Внутри — та же немецкая стерильность: ни пылинки, ни случайной вещи не на месте. На кухне синеет гжель — тарелки, кружки, люстра, маленький заварочный чайник с характерным росчерком кобальта по белому фарфору. Русский узор в немецком доме в русском городе, который когда-то был немецким. Здесь всё такое — многослойное, если смотреть внимательно.
Первое, что я вижу в прихожей, — Сталин. Не советский плакат с пафосным лозунгом, а календарь. Обычный настенный календарь с портретом человека, которого половина мира считает спасителем, а другая половина — диктатором. Хозяин смотрит на меня с достоинством.
— Глубоко уважаемый мной человек, — говорит Уве. — Несмотря на всякие негативные истории.
За его спиной сверкает деревянная карта России, подсвеченная изнутри. Уве заказывал её специально, когда делал ремонт. Он подходит, кладёт палец на точку где-то в районе Москвы и говорит: "Приблизительно до сюда в сорок первом году немцы дошли. Какие идиоты! Сначала надо было посмотреть на карту Советского Союза, чтобы увидеть, какая это огромная страна. А нам это стоило двадцать семь миллионов жизней".
— Нам? — удивленно переспрашиваю я.
— Нам, русским людям. Я стал гражданином России и горжусь этим.
Уве разливает крымское вино по бокалам, аккуратно режет тонкими кусочками деревенское белое сало, посыпанное крупной солью, которое только что принес ему русский сосед, и мы всей веселой компанией пьем за здоровье хозяина, который в своей русской косоворотке выглядит немцем до мозга костей.
Есть люди, которых история ломает. А есть те, кого она переплавляет во что-то совсем иное. Уве Нимайер — из вторых.
Он родился в ГДР. В Магдебурге — городе с готическим собором и тихими бюргерскими улицами. Учился в Ленинграде, в военной академии, где с трудом выучил русский язык. Дослужился до подполковника народной армии ГДР, страны, которую потом просто упразднили — без войны, без взрывов, почти без крови. Берлинская стена упала 9 ноября 1989 года, и вместе с ней рухнуло всё, чем он был.
— Я не хотел служить в Бундесвере из принципиальных соображений, — говорит он просто. — Искал другую работу. Не нашёл ничего подходящего.
Случайная встреча со старым сослуживцем, предложение поехать в Россию, немецкая фирма, командировка на Украину — в самый Львов, в самый центр того, что позже назовут "другой Украиной". Понял, что не его место. Переехал в Калининград. Собирался на два года — остался навсегда.
Теперь он гражданин России. И когда говорит "мы" — имеет в виду русских. Этот переход случился не в момент получения паспорта. Год за годом, сосед за соседом, зима за зимой.
Уве убеждён: Германия как государственный конструкт с самого рождения несла в себе семена катастрофы. Она появилась на свет в 1871 году — через хитрость, наглость и военную силу Бисмарка. Железный канцлер объединил разрозненные земли ради одной идеи: Великая Германия. И что из этого вышло?
— Первая мировая война — Германия чуть меньше. Вторая мировая война — Германия ещё меньше. Если будет третий конфликт, я думаю, Германия просто прекратит существовать.
Объединение 1990 года Уве считает аннексией — тихой, юридически оформленной, но аннексией. Референдума не было. Вместо него — стремительно созданные партии, которые без западных денег и западной организации появиться не могли физически. Народная палата ГДР проголосовала, — но имела ли она право голосовать за ликвидацию государства? Закон ГДР такой процедуры не предусматривал.
— Вот Крым, к примеру, — говорит Уве. — Крымский парламент высказался за присоединение. Но решал не парламент — решал народ на референдуме. Именно народ. А в ГДР народ никто не спросил.
В Германии нет конституции. Есть Основной закон — временный документ, принятый на переходный период. В его 146-й статье написано: немецкий народ примет настоящую конституцию, когда объединится в полном составе. Объединение, по официальной версии, произошло в 1990 году. Конституции до сих пор нет. Почему? И, кстати, есть Западная и Центральная Германия (бывший ГДР). А где же тогда Восточная? На что они намекают? Восточная Германия, по понятиям немцев, — это Калининград, бывший Кёнигсберг. Это Восточная Пруссия. И там в Германии, поверьте, есть люди, которые очень хотят её вернуть".
Договор "два плюс четыре" — документ, юридически оформивший объединение Германии и окончание холодной войны. Три страницы. Уве читал их много раз.
— Это ужасный договор, — говорит он с усталостью профессионала, изучившего чужую халтуру. — Потому что о единстве там почти ничего не написано. Там в основном написано: Советский Союз должен, Советскому Союзу нельзя. И это нельзя, и это должен.
Обязательства Германии там тоже есть. Демилитаризация. Денацификация. Нейтралитет. Вам ничего это не напоминает? Каждая из этих статей сегодня не выполняется — и никакого механизма принуждения к исполнению в договоре не предусмотрено. О последствиях нарушений — ни слова.
Несколько лет назад депутаты Государственной думы от Крыма подняли этот вопрос официально: давайте разберёмся, что это за договор и почему немцы его не исполняют. Разговор так и не стал системным.
Мирного договора с Германией у России нет до сих пор. Формально война лишь прервалась в сорок пятом. Российские юристы должны были бы заняться этим давно. Не занялись.
После объединения в Германии наступило время охоты. Сотрудники Штази — министерства государственной безопасности ГДР — в одночасье превратились в изгоев. Им закрыли все двери.
— В Магдебурге был директор тюрьмы, — вспоминает Уве. — Вдруг исчез. Потом нашли: работал грузчиком в подвале единственного универмага в городе. Надо же кормить семью. Новые власти сделали всё, чтобы он потерял эту работу. И потерял. Другой хотел стать водителем трамвая — тоже нельзя. Поскольку транспорт — это городская структура, бывший сотрудник госбезопасности туда не допускается".
Но история с архивами оказалась страшнее человеческих судеб. Когда Берлинская стена упала, сотрудники Штази сидели в своих управлениях день и ночь и жгли документы. Жгли — не успевали. На улицах появились толпы, которые блокировали здания, чтобы никто больше ничего не уничтожил.
Разведывательный архив — тот, где хранились имена всех зарубежных агентов, — вывезли и спрятали. Думали, надёжно. Нашли быстро. Весь архив, в конечном счёте оказался в руках ЦРУ.
— Американцы работали много лет, чтобы расшифровать всё, что там было, — говорит Уве. — Успели. Часть передали немцам — ту, которая им была не нужна для собственной работы. С теми агентами, которые их интересовали, американцы продолжили работать сами. Поэтому сейчас тихо: уголовных процессов почти нет, арестов нет. Система выстроилась заново — просто под другим флагом.
Я вспоминаю, как в Берлине один профессор истории, доктор наук, рассуждал о холокосте как об уникальной трагедии человечества. Я его спросила: а двадцать семь миллионов убитых советских граждан — это не уникальная трагедия? Профессор замолчал. Потом произнёс тихо: я никогда не думал об этом в таком аспекте. Человек, который читал лекции по истории.
Уве кивает. Он знает этот разговор наизусть, хотя слышит его впервые.
— Ленинград. Блокада. Это геноцид? Это геноцид. А немцы до сих пор ничего не платят. Регулярно отправляют деньги в Израиль — компенсацию. А Ленинград? Хуже того: Германия прямо отказывается выплачивать компенсации блокадникам, которые не являются евреями. Евреям — платят. Русским, украинцам, татарам, армянам — всем остальным, кто умирал в осаждённом городе девятьсот дней, — нет.
— Однажды мой друг в Германии Петер Вольтер, прекрасный журналист, идейный коммунист и бывший агент Штази, сказал мне: "Даша, никогда не доверяй немцам! Германия либо у ваших ног, либо у вашего горла".
— Я с ним согласен, — говорит Уве. — Немцы всегда хотели воевать. Мирно жить и развивать добрососедство — это не про них. Поэтому всё, что решили в Потсдаме в сорок пятом году, было правильно. Демилитаризация, деиндустриализация, денацификация — всё верно. Просто никто это не выполнил.
Уве говорит об этом без обиняков, как бывший военный, привыкший называть вещи своими именами.
— Германия — это враг России, с которым война лишь ненадолго прервалась 9 мая 1945 года. Немцы сейчас её продолжают. Просто другими силами. Они обеспечивают украинцев техникой, украинцы обслуживают немецкое оружие. Немецкая война идёт — просто без немецких солдат в окопах".
Берлин этого больше не скрывает. Немецкие политики открыто говорят: мы готовимся к войне с Россией, цель — боеготовность к 2030 году. Никаких иллюзий, никакого дипломатического тумана.
— Поэтому нам надо что-то делать, — говорит Уве. — Вернуться к Потсдамскому соглашению. Добиться нейтралитета Германии. Без армии. Без промышленности, способной производить военную технику. Это было условием — оно не выполнено. Значит, разговор ещё не закончен.
Немецкие генералы больше не говорят "восточный фронт". Это слово пахнет сорок первым годом, траншеями, обмороженными пальцами под Москвой. Теперь говорят — "восточный фланг". Звучит чище. Технологичнее. Почти как спортивный термин.
Уве усмехается. Он представляет немецкого бюргера — человека, которому утром нужна свежая хрустящая булочка с джемом и мёдом, вечером — холодное пиво и теплые тапочки у камина. И вот этому человеку предлагают: брось булочку, садись в окоп, ешь суп алюминиевой ложкой из солдатского котелка, смотри, как на тебя идёт русский.
— Это они сейчас не идут, — говорю я. — Но потом найдут способ. Достаточно убрать социальное государство. Когда человек голоден, — он идёт воевать. Это работало всегда. Напечатают деньги, урежут социалку, добавят пропаганды про русскую угрозу — скажут: на оборону, не на наступление, мы же мирные. И пойдут. Как миленькие.
— Не знаю, — размышляет Уве. — В нескольких часах езды, в Литве на границе с Калининградской областью, немцы развёртывают бригаду. Пять тысяч человек по плану. Суперсовременные казармы, целый маленький город, жильё для семей с детьми, заграничные надбавки. Сейчас там полторы тысячи солдат. Больше набрать не могут. Значит, пока пиво и булочки у немцев есть.
— Вы знаете, почему Запад ничего не понимает? — замечаю я. — Потому что родилось абсолютно новое поколение политиков. Возьмите Анналену Бербок, возьмите Макрона. Это люди, которые никогда не видели ядерных учений, не видели, как в небе вырастает гриб. Они не знают страха. У них нет ни памяти, ни ответственности".
Уве кивает. Меркель, при всех претензиях, была ещё человеком с историческим чувством. Нынешние — нет. Они неотличимы друг от друга. Они не понимают, что стоит за словами "война с Россией", потому что никогда не видели, что это такое на самом деле.
— Потом они должны будут жить с последствиями, — говорит он. — Но проблема в том, что с последствиями будут жить народы. А не политики".
Народы, которые не интересуются политикой. Которые не выбирают других политиков. Которые однажды проснутся и обнаружат, что булочек больше нет, а вместо них — повестка.
Калининград — фактически остров. Клочок России посреди натовского пространства, отрезанный от метрополии Литвой и Польшей. Сувалкский коридор — шестьдесят пять километров общей границы Польши и Литвы — обсуждают как ключевую точку возможной войны. Польша и Литва уже строят там укреплённый полигон, вкладывают деньги, объявляют о новых проектах.
Уве пожимает плечами:
— Пусть строят. Меньше денег останется на социальные нужды. Но зачем вообще смотреть на этот коридор? Посмотрите на другую границу. Псков, Санкт-Петербург, общая граница с Эстонией, Латвией, Литвой. Мы должны идти туда. Два дня — и балтийских стран нет. Сувалский коридор не нужен никому".
Но в случае войны с НАТО Калининград примет первый удар. Это Уве говорит спокойно — как военный, понимающий логику операций:
— Один миллион человек здесь, скорее всего, погибнут. Эвакуировать морем нереально, по суше не успеть. Но через пять минут после первого удара в сторону Запада полетит всё, что умеет летать. Наши "Искандеры", наши С-400, С-300. Ракеты долетят до Варшавы. До трёх балтийских стран — тем более. Военные действия здесь будут очень короткими.
Он смотрит прямо в глаза, без сантиментов. Мы же взрослые люди.
— На Западе почему-то не понимают: если они наступают на Калининград, на часть Российской Федерации, — Россия не останавливается. Россия ведёт войну до самого конца. 22 июня 1941 года не повторится. Не должно.
В новых кварталах Калининграда появляются улицы с немецкими названиями. Есть район, который рекламируется как "Амалиенау" — некогда элитный центр бывшего Кёнигсберга. Старые таблички с прусскими топонимами кто-то заботливо вешает рядом с русскими. Немецкое генеральное консульство, работавшее здесь до недавнего времени, Уве считает центром координации пятой колонны. Сейчас оно закрыто.
— Они здесь занимались не культурой. Культурные мероприятия были ширмой. А потом, когда консульство закрыли, систему не демонтировали — просто переключили на другой канал. Теперь приезжают русские немцы.
Русские немцы — потомки немецких переселенцев екатерининской эпохи, столетиями живших в России и Казахстане. После объединения Германия приняла три с половиной миллиона человек — целый народ вернулся на историческую родину. Потом Берлин сменил тактику: стал предлагать деньги тем, кто осядет именно в Калининграде. Купи квартиру, открой фирму, живи. Вот субсидия.
— Идеальные агенты, — говорит Уве без эмоций. — Русский язык для них родной, знают немецкий, быстро адаптируются. Незаметны. Я смотрю на русских немцев здесь с большим недоверием. И вот почему. В июне 1941 года Сталин отдал приказ депортировать русских немцев вглубь страны — в Казахстан, в Сибирь. Он не успел вывезти всех из оккупированных зон. Так вот: триста пятьдесят тысяч русских немцев добровольно вступили в вермахт. Официальные цифры.
Германизация идёт тихо, считает Уве. Люди видят красивые названия, думают об уютной Европе, не думают о последствиях. А последствия просты:
— Приходит Фриц Мюллер. Говорит: спасибо, Иван, что ухаживал за моим домом. Даже табличку с немецким названием повесил — легче найти. Но завтра уходи. Это мой дом. И один миллион человек оказывается на улице в городе, который снова называется Кёнигсберг. Без жилья, без гражданства, без ничего. Иван живёт в пятиэтажке на Московском проспекте и думает: меня это не касается, дом-то советский. Нет, Иван. Дом стоит на земле. А у земли есть немецкий хозяин. Уходи. И заплати за пользование".
До этого, добавляет Уве, уже были люди, арестованные за попытку организовать именно такое переименование города — переход Калининграда обратно в Кёнигсберг и передачу его Германии. Статья — терроризм, экстремизм. Но идея живёт.
На прощание Уве Нимайер крепко, по-военному жмет мне руку. Потом говорит — не мне, почти себе:
— Россия не будет наступать на Запад. Ни одного солдата в направлении Берлина. Незачем. Мы решаем всё через экономику. Европа рухнет сама.
Он произносит это как диагноз.
— Мы пытаемся работать по закону, по договорам. Это, может быть, наша слабость. Великая русская душа — всех любить и всё прощать. За это уже несколько раз в истории мы получали. Но когда крыса загнана в угол, как Путин говорит, — она дерётся. Когда дойдёт до этого, Россия не остановится".
Я смотрю на Уве — человека с белой бородкой и закрученными усами, который четко делит мир на своих и чужих. Где-то там, за его аккуратным садиком с выровненными дорожками, за черепичными крышами, за балтийским горизонтом — Германия. Страна, где он родился. Страна, от которой он уехал. Страна, которую он, немецкий подполковник в русской косоворотке, называет врагом.