Бойцы молчат за ужином, родные плачут на кухне: война не отпускает даже дома

В программе "Точка зрения" военный психолог, ведущий эксперт Высшей школы экономики Алексей Захаров объясняет, чем ПТСР отличается от боевой психической травмы, почему бойцам нужны подготовленные специалисты и как общество должно встречать людей, вернувшихся с фронта. Реабилитация, по его словам, требует системной работы врачей и психологов.

ПТСР — это не просто стресс

— Сегодня всё чаще говорят о ПТСР у участников СВО. По данным минздрава и экспертов, психологическая и психиатрическая помощь уже оказывается сотням тысяч участников спецоперации. По всей стране открыты больше двух с половиной тысяч специализированных кабинетов поддержки.

Посттравматическое стрессовое расстройство — это не просто тревожность или стресс. Это тяжёлое состояние, которое может проявляться агрессией, вспышками страха, бессонницей, депрессией, зависимостями и полной дезадаптацией к мирной жизни.

Готово ли общество к массовому возвращению людей с тяжёлым боевым опытом? И способна ли государственная система помочь ветеранам адаптироваться?

Почему в обществе до сих пор сильнее сочувствуют физическим ранениям, чем психологическим? И не становится ли ПТСР сегодня невидимой инвалидностью, с которой человек остаётся один на один?

— Надо сначала разобраться, что такое ПТСР. В рамках МКБ-X это тяжёлое комплексное системное заболевание. Не просто расстройство, а именно заболевание, включающее и соматические, и психические факторы. Чтобы было понятно: схожее по уровню системности определение имеет онкология. И к ПТСР нужно относиться как к заболеванию, которое влияет на весь организм.

Как правило, мы сталкиваемся с ПТСР через соматические проявления: начинает отказывать эндокринная система, нервная система, желудочно-кишечный тракт, возникают проблемы с сердцем и сосудами. Это не только психологическое и не только психическое заболевание. Поэтому бороться с ним нужно системно и междисциплинарно.

Кто действительно получает ПТСР

— С этим заболеванием работают

1. врачи-соматологи,
2. психиатры
3. и клинические психологи.

Это три составляющие работы с посттравматическим стрессовым расстройством.

Теперь вопрос — кто получает это заболевание? Сегодня можно говорить определённо: ПТСР получают не все участники СВО, а только 12-15% из них. Как правило, это люди, получившие тяжёлые увечья: ампутации, тяжёлые проникающие ранения, в том числе полостные. В массе своей именно у них развивается посттравматическое расстройство, связанное в том числе с физическими ощущениями человека.

Что получают участники СВО? Состояние, которое называется боевая психическая травма. Это не ПТСР. Это другое состояние, неотработка которого может привести к развитию посттравматического стрессового расстройства. Боевая психическая травма характерна для всех участников СВО, для любого человека, попавшего под обстрел или в зону боевых действий. Она характерна и для гражданских, и для детей, и для военных. Вопрос в том, как люди преодолевают эту травму. От этого зависит, получаем мы ПТСР или нет.

Преодоление связано прежде всего с характером личности: насколько человек готов к боевым действиям, к экстремальным кризисным условиям, насколько эта среда для него привычна.

У большинства участников, особенно у профессиональных военных, мы видим преодоление с ростом, а не с потерей. Профессиональные военные подготовлены к таким условиям. Для них тяготы и лишения — часть профессии. Если они хорошо подготовлены, они преодолевают.

Не преодолевают неподготовленные. Прежде всего мобилизованные, которые не были готовы, и люди, у которых не было личностной установки на участие в СВО. Это также люди, оказавшиеся там из мест не столь отдалённых. Для них эта ситуация очень трудная. И, естественно, трудно гражданскому населению, которое попадает в зону боевых действий. Профессиональный военный преодолевает это достаточно успешно. Есть проблемы у добровольцев: у них есть мотив и мотивация, но нет навыков, которые имеют военные. Им сложнее, хотя мотивация выстраивает сознание в правильном направлении.

Почему бойцы не доверяют психологам

— Кого больше — тех, кто обращается за психологической помощью, или тех, кто откладывает обращение и вообще не идёт к специалистам?

— За психологической помощью обращаются те, кто понимает её значение и доверяет специалистам.

Сегодня у нас нет доверия психологам — и причины понятны. Даже специалисты, закончившие курсы клинической психологии, часто не имеют опыта работы с военнослужащими и не знают, что такое военная служба. У нас в большинстве своём работают психологи, которые к военному делу никакого отношения не имеют. Ситуация — сложная, поэтому эффективность низкая. Это порождает недоверие и у населения, и у военнослужащих.

Военная психология — специфический вид психологии. Она сильно отличается от гражданской. Это работа на других уровнях и в других аспектах.

Хороших военных психологов у нас можно пересчитать по пальцам двух рук. Поэтому сегодняшняя психологическая помощь — это большое количество задействованных специалистов, не готовых к такой работе.

Мы отчитываемся, что привлекли огромное число психологов на различных мероприятиях. Но насколько они готовы такую работу вести — большая проблема. Достаточно спросить людей, которые с ними работали, или тех, кто к ним не обращается. Эффективность сегодняшней психологической помощи на гражданском уровне — очень низкая, к сожалению.

Проблема не в ветеранах, а в обществе

— Если психологи не готовы, готово ли общество и семьи к тому, что вернутся люди не только с боевыми, но и с психологическими травмами?

— Здесь есть один серьёзный аспект. Это проблема не людей, которые возвращаются. Это проблема общества. Люди, возвращающиеся с войны, меняются в корне. Невозвратно, необратимо. Те состояния, с которыми они возвращаются, останутся с ними на всю жизнь. Переделать их под гражданское общество не получится. Это большая ошибка. Надо трансформировать общество в системе понимания проблем людей, возвращающихся с войны. Такой опыт в нашей стране был после Великой Отечественной войны. Страна была готова к принятию таких людей. Более того, вся страна существовала в системе войны. У нас не было мирного населения, которое не было бы погружено в войну.

Сегодня есть жёсткое разделение между людьми, которые воюют, и людьми, которые продолжают жить так, будто войны и её проблем не существует.  тех, кто возвращается с войны, поменялась не психология, а система мира. Они абсолютно здоровые люди, но смотрят на мир с позиции потери и смерти. Это не болезнь. Они нормальные люди. Но они не понимают тех, кто не готов воспринимать такие жёсткие вещи. И это проблема общества, а не этих людей.

— Как подготовить общество?

— Общество надо готовить к тому, что возвращаются люди, которые по-другому смотрят на мир. Этим нужно заниматься профессионально.

Мы работаем не только с военнослужащими, но и с их семьями. Объясняем, насколько изменились их близкие. Объясняем, что главным в их жизни будет война. И эта война от них никуда не уйдёт, она будет с ними до конца жизни. Спросите любого ветерана Великой Отечественной войны. Люди, которые воевали, прошли всю жизнь со своими потерями. Для них эти потери актуальны до сих пор. Пока мы живы, война остаётся с нами до конца. Войну из себя не вынешь. Я сам — воюющий, воевавший человек и говорю это со знанием дела.

Самое опасное — быть не понятым после фронта

— Что опаснее для человека после фронта — пережитый боевой опыт или ощущение, что в мирной жизни ты остаёшься непонятым и непринятым?

— Второе. Когда тебя не понимают и не хотят понимать. Опыт, прожитый на войне, дорогого стоит. За годы СВО я поработал с большим количеством людей и не встретил ни одного ущербного человека, который оттуда возвращается.Там люди с ясным знанием, что правильно, а что неправильно, с ясными человеческими отношениями. У них есть проблемы со здоровьем, ранения, соматические последствия. Есть люди с зависимостями. Это серьёзная проблема, потому что зависимость — неизлечимое заболевание, требующее постоянного внимания. Но эти люди, когда трезвые, — абсолютно здравые. Им трудно мириться прежде всего с потерями тех, с кем они воевали.

Представьте, как тяжело мы переживаем потерю близкого человека, который умирает в семье. Нам нужно не меньше года, чтобы с этой потерей смириться и выстроить правильные отношения с памятью о нём. На войне человек, с которым ты воюешь, становится тебе братом. Таких потерь в день может быть десять. Надо понимать, насколько это тяжёлая травма. Мы никогда не забываем людей, которые умерли на наших глазах или при нас. Живого человека можно вычеркнуть из жизни. Но умерших мы никогда не забываем. Это память на всю оставшуюся жизнь. И с ней надо научиться жить. Эта память формирует так называемые смертные долги. Есть такой термин у военных: "Почему я живой, а он ушёл? Мне надо жить так, чтобы оправдать смерть своего брата". С этим живут ветераны Великой Отечественной войны. С этим живут афганцы, чеченцы, ребята с СВО. Это остаётся до конца жизни. И это для них главное.

Реабилитация должна быть системной

— Можно ли сказать, что реальная системная реабилитация сегодня есть не везде, а помощь часто ограничивается формальными программами?

— Реальная системная реабилитация проходит комплексно — через медицинские и медико-психологические действия. Она есть, когда люди попадают в систему лечения.

Давайте чётко себе представим: психологи никого никогда не лечат. Они помогают создать состояние, при котором человек выходит из трудного положения. Психолог, который говорит, что кого-то лечит, профессионально непригоден. Он не врач. Правильный подход психолога: "Я работаю даже с больным человеком как со здоровым. С больными работают врачи".

Профессиональное совокупное действие психолога и врача — вот что сегодня нужно.

ПТСР — тяжёлая болезнь, с которой можно бороться только системно. Наша медицина это понимает. Сейчас перестраивается система госпиталей ветеранов войны.

Я могу сказать, что ПТСР — это три года работы, не меньше.

— Три года работы для одного человека?

— Для одного человека, да. Одной-двумя беседами или месяцем встреч с психологом это не решить. Это система.

С травмой можно работать с психологом, но важно, кто этот психолог. С военной травмой может работать только тот, кто знает её характер. Желательно тот, кто сам воевал. Он сможет отвечать на вопросы, которые задаёт воин. Что ответит психолог из социальной службы, который не знает, что такое война? Ничего. Это специфика.

Говорить о том, что у нас сегодня существует нормальная военная психология, не приходится. Несмотря на психологическую службу в министерстве обороны, специалистов, которые сами воюют или воевали, можно пересчитать по пальцам.

Мы, вместе с военными докторами и военными психологами, готовим людей заново. Я сам военный психофизиолог, занимаюсь подготовкой специалистов. Приходится искать людей, которые побывали в системе боевых действий, в том числе среди волонтёров. Среди них есть психологи. С ними проще работать, потому что они сами почувствовали, что такое боевое воздействие. Мы ищем каждого, кто может работать. Вышли ребята с СВО, раненые, — работаем с ними, готовим их. Находим людей с подходящим образованием. Без хорошего образования специалиста не подготовишь. Каждый такой человек сегодня — на большую работу.

Не надо ждать "сумасшедших с фронта"

— Всё это позволяет с некоторым оптимизмом смотреть на то, что будет дальше. Не надо говорить, что сейчас с фронта вернутся сумасшедшие люди и начнут что-то творить. На фронте нет сумасшедших людей. Как только у человека "съезжает крыша", его сразу отправляют в лечебное учреждение.

Опасность в другом: люди после возвращения могут либо садиться на стакан, либо десоциализироваться из-за непонимания обществом.

Нужно, чтобы общество прочувствовало: страна воюет. Люди должны это понимать.

Главное, чтобы не было ощущения, что человек вернулся с войны в какое-то райское место, где всё хорошо и никто не знает, что идёт война. Такого быть не должно.