Жуткое открытие: наша Вселенная оказалась лишь клеткой в чужом огромном теле

В авторской программе главного редактора Pravda.Ru Инны Новиковой "Клуб главного редактора" лётчик-космонавт, Герой России Александр Лазуткин делится впечатлениями от полёта, объясняет, как космос меняет восприятие мира, и рассуждает о тайнах Вселенной, жизни за пределами Земли и месте человека в огромном космосе.

Первые минуты в космосе

— В этом году 65-летие первого полёта в космос человека. Когда уже после старта вы оказались там, что подумали? Чем для вас были эти первые секунды, первые минуты в космосе?

— Первые минуты уже на орбите? Вы знаете, я туда полетел, и первая мечта моя была увидеть Землю со стороны. Вот какая она. Какая она, я знал, конечно. Но я впервые оказываюсь на такой большой высоте, в космосе. И когда я увидел, это было для меня абсолютно неожиданно. Первая фраза, которая прозвучала у меня в голове, была такая: "Но я так и знал, что она круглая". И при этом — лёгкое чувство досады. Это была моя мечта, я хотел полететь, и вдруг я, оказывается, ничего нового-то не вижу.

— Всё это было на фотографиях?

— Да. И вот это всё в голове пронеслось. Я был немножко шокирован таким ощущением. Но это были самые первые минуты.

— У нас в гостях был несколько лет назад Юрий Лоза, который доказывал, что Земля плоская. Вроде бы это даже смешно: столько космонавтов видели, столько снимков. Но тем не менее есть люди, которые до сих пор в этом уверены. Может быть, это какой-то ракурс был, как вы думаете?

— Здесь у меня было немножко другое. Мне стало немножко грустно оттого, что я не испытываю тех эмоций, какие испытывали Гагарин, Титов, первые космонавты, первые люди.

— У них были другие эмоции, наверное.

— Конечно. Дело в том, что этим людям, которые полетели в космос, никто не рассказывал, как будет всё. Они только знали, что Земля — круглая. А какое впечатление это произведёт — не знали. И они восхитились этим. Но я уже был 86-м космонавтом из нашей страны. Все космонавты, которые летали, рассказывали: красиво, красиво, красиво. И я уже свыкся с этим. Я уже был немножко другой человек, не как они. Поэтому и пожалел, что у меня вот такого восторга не было.

Там потом восторг был по поводу других вещей. Следом за этим ощущением (что я так и знал, что она круглая), через месяц, может быть, пришло другое ощущение, тоже довольно странное. Я почувствовал, что мне не хватает у этого вида Земли опоры, на чём должна стоять эта Земля. Думаю: ну, может быть, хотя бы верёвочка была бы там, вот она уходила бы в бесконечность. Но как это — вот эта Земля, и она висит в этом пространстве? Она же ещё и крутится. Крутится — ладно. Она падает куда-то. Она должна стоять.

И это было второе такое поразительное для меня ощущение. Я же знаю, как устроен мир, эта картина в голове есть. Но он не дан мне в ощущениях. А в ощущениях я ждал этих черепах. Кто там ещё — киты были? То есть увидеть, почувствовать, что Земля ни на чём не стоит, — это для меня было открытием. Я понял, что знать и чувствовать — это две большие разницы.

Полгода как обычная жизнь в необычных условиях

— Вы провели в космосе 184 дня — это огромный срок, полгода...

— Чуть больше даже. Вот видите, вы говорите: "Это огромный срок", — а для меня это был нормальный срок.

— Он не воспринимался как что-то огромное? Сначала — ах, космос, а потом ведь надо просыпаться, чистить зубы, завтракать, идти на работу, что-то делать. То есть уже такая не то чтобы рутина, но всё равно жизнь. Это была обычная жизнь или всё-таки вы понимали, что это другое?

— Скажем так, это была обычная жизнь, но я понимал, что это другое. Потому что я работаю на огромной высоте, 400 километров над Землёй, я в космосе. И я как земной житель, землянин, понимаю, что я в космосе. И работа там — она вот такая. Опять же, душа, наверное, говорила: "Слушай-ка, это нормальная работа".

— Очень даже хорошая и интересная.

— Это нормальная работа в таких необычных условиях.

— Вы же не только с утра до ночи работали. Там был какой-то досуг, наверное? Отдых, тихий час? Или каждая минута расписана?

— У нас полёт был немножко необычный в этом плане. Помимо рабочих моментов, когда мы должны были делать эксперименты, а именно из этого в основном и состоит работа космонавта — мы проводим эксперименты. Масса учёных здесь, на Земле, формирует такие задачи: мы должны сделать это, должны сделать то, и мы там являемся их руками. Все эти эксперименты расписаны от одного времени до другого. Расписано, когда кушать, расписано, когда спортом заниматься.

Но у нас ещё была работа по обслуживанию станции. И вначале ещё как-то удавалось это планировать: давайте в это время вы будете решать задачи станционные, а в это время — научные. А потом всё это пошло потоком, потому что очень много чего ломалось на станции. Приходилось чинить. Мы должны были спать, а приходилось работать. Мало было моментов, когда можно было посидеть с чашечкой кофе у иллюминатора, помечтать, посмотреть на звёзды. Но наш полёт был исключением. 

Когда я собирался в другой полёт, я подумал: "Что я нового увижу? Нового я ничего не увижу". Но мне очень хотелось почувствовать, что такое безаварийный полёт. Когда есть вот это всё, когда есть строгий регламент, когда есть время на отдых, на тихий час.

— Но это же не от вас зависит — аварийный или безаварийный. И такого, чтобы всё было как часы, бело и пушисто, наверное, не бывает.

— Наверное.

Космос в кино и реальный опыт

— Есть много фильмов, чаще американских, хотя и наши тоже снимают, про космонавтов, про огромные космические станции, долгую жизнь в космосе. Вы такие фильмы смотрели? Что-то про это думали, сравнивали?

— Ну конечно. Я безумно любил и люблю фантастику — и книги, и фильмы. Но когда я слетал в космос, то теперь смотрю на это глазами очевидца. Бывают моменты, когда я вижу, что фильм сделан землянином. Человеком, который космос воспринимает вот так, но там ни разу не был. Он делает акценты на том, что земному жителю понятно.

В космосе всё по-другому. Всё, с одной стороны, спокойнее, с другой — и неспокойнее тоже. В фильмах главное — действие. Если там кто-то что-то чинит, звучит сигнал тревоги, все куда-то несутся в одну сторону, в другую — это понятно зрителю. Если этого нет, фильм не смотрится.

А у нас там не бегают с криком "спасайся кто может". Там главное — показать те ощущения, которые ты испытываешь. Они на Земле вообще невозможны. Что такое ощутить бесконечность пространства? А ведь когда ты ощущаешь это бесконечное пространство, ты его ощущаешь. Вот как это передать?

И более того, что у меня там происходило? Для меня, допустим, Земля сразу в сознании превратилась в точку. И здесь было даже очень досадно. Думаю: надо же, я считал Землю своим миром. Я хожу по Земле, и для меня вот эта Земля — мой мир. Я мечтаю куда-то поехать, что-то сделать на поверхности Земли. А мир-то намного больше. И более того, что там, вне Земли, происходит, мы не знаем. Там тайны. Причём они такие, что мне захотелось просто повернуться к Земле спиной и полететь туда, в бесконечность, в поисках этих тайн. Как это передать сценаристам, режиссёрам, я не знаю. Но мне этого сейчас не хватает в этих фильмах.

Космос меняет человека

— Вам посчастливилось быть в числе очень малого количества людей, которые это увидели и почувствовали свою причастность и к тайнам, и к бесконечности, и к космосу. Вы говорите: "землянин". Я читала, что космос меняет людей, и люди уже не становятся прежними после того, как там оказались. Вы тоже это ощущаете?

— В принципе, я считаю, что я нормальный человек.

— Да нет, конечно.

— Нет. Во-первых, почему я немножко страдаю сейчас? Я не могу людям передать вот это мировосприятие своё, которое у меня было. Это раз. Я вижу, что вы не так всё воспринимаете. Сказать вам как — я не могу. Потому что вас надо туда отправить.

Но есть и то, что помогает мне по жизни здесь жить. Здесь, на Земле, когда мы ходим, нас преследуют всякие проблемы. Некоторые из них для нас имеют большое значение. Они большие, они давят своим весом. А там пришло понимание такое: проблема возникает, и я просто почувствовал — там, где я живу, проблемы возникают, да они вот такие крошечные по сравнению даже с Землёй.

И что это мне дало? Когда что-то наседает на меня, когда, как говорится, иногда повеситься хочется, думаешь: "Господи, ну всё, раздавит сейчас", — я просто удаляюсь туда, вдаль. Я наблюдаю эту проблему, соизмеряя её с размерами нашей планеты. Проблема становится маленькой. Она не исчезает, но сознание уже не так парализует. Проблема никуда не девается. Но решать её, когда у тебя всё внутри трепещет, — это одно. А когда ты спокоен — другое. И вот это спокойствие осталось после полёта.

— А у других космонавтов, астронавтов, ваших коллег, с кем вы общались, тоже так? Или у каждого свои выводы, свои уроки, свои открытия?

— Я думаю, что каждый по-своему воспринимает этот мир. Я его воспринял так, кто-то другой — по-своему, не так, как я. Но я никогда не разговаривал со своими коллегами именно об этом. Это было моё мироощущение, оно может быть правильным, может быть неправильным. Я хожу по Земле и живу в своих переживаниях. Но где-то что-то подобное проскальзывает. То есть они тоже ходят в своих переживаниях, в своих ощущениях, но в своих.

Можно ли передать это близким

— Вы сказали, что вам трудно объяснить это людям, которые не были в космосе. Вы пытались своим близким рассказать — жене, дочерям? И нужно ли вообще это рассказывать? Или это только ваше?

— Здесь я рассказываю, допустим, как вам сейчас рассказываю. Когда кураж найдёт, когда душа раскрывается и все тайны выдаёт. Как сейчас. Я это не скрываю. Я не скрывал перед родными ничего, рассказывал. Я вижу это так.

Какие-то хорошие плюсы этого мировоззрения, этого мироощущения, миропонимания я чувствую и пытаюсь передать своим близким. Это как минимум. А так я хожу по миру и говорю: "Люди, смотрите на мир другими глазами".

Я тоже над этим задумался. Думаю: чем больше будет людей, побывавших в космосе, чем больше их будет в массе на Земле, тем мы лучше будем жить. В этом у меня есть уверенность. И я тогда подумал: "Хорошо, а сколько нужно нам собрать такую критическую массу этих людей, которые там были?" Масса нужна огромная, потому что нас миллиарды, а летали — ещё и тысячи не набралось. Думаю: если такими темпами будем летать, то я точно не увижу улучшения жизни.

И потом пришла такая мысль. Может быть, кто-то услышит и скажет: хорошо, будем действовать так. Назначили, выбрали человека президентом — прежде чем вступить в должность, летит вот туда. Ты увидишь, ты почувствуешь этот мир, в котором и ты живёшь, и весь твой народ живёт. Ты почувствуешь своё место на этой Земле. И, может быть, будешь по-другому тогда вести себя. По-другому будешь править. Вот такая мысль пришла. А для этого нужно отправить всего-то 200 человек — по числу государств. Найдём мы деньги всей планеты, чтобы 200 человек туда поотправлять.

— Наверное, ещё и чтобы совесть у них была, если уж говорить.

— Совесть — это понятие личное. Ну, может быть.

Почему людей на Земле не много, а мало

— Смотрите, я тоже не ожидал от себя этого. Мне никто не говорил, и я никогда не был сторонником такого. Когда даже я полетел, уже на Земле говорили о том, что на Земле очень много народа и Земля не может прокормить.

— И поэтому нам надо искусственно сокращать население.

— И появились эти программы с рождаемостью, с уменьшением рождаемости. И я был с этим согласен. Но когда я побывал там, именно там, при виде этого мира, в котором мы живём, у меня в голове села совершенно другая мысль: нас мало на Земле. Нас безумно мало для того, чтобы познавать этот мир. Вот он какой огромный.

Причём не только то, что нас мало. Меняется даже отношение к этому населению, которое здесь живёт. Потому что ты понимаешь: для того чтобы познавать этот мир, люди должны быть умными и здоровыми. 

И цель-то наша — не хорошо жить здесь, не сделать для себя райский уголок. А цель — изучить этот мир, узнать эти тайны. Потому что там тоже есть жизнь. И это самое интересное.

Марс, жизнь во Вселенной и чувство неуникальности

— А как вы относитесь к словам Илона Маска? Он буквально недавно сказал, что Марс — это единственная планета Солнечной системы, где возможно создать колонии землян, чтобы они смогли там жить и развиваться. Это фантастика или всё-таки реальные вещи?

— Во-первых, это нормальное утверждение, которое основывается на тех знаниях, которые мы имеем. Может быть, это и правильно. Но у человека давно уже зародился вопрос: есть ли жизнь на Марсе. И даже понимая, что мы туда запускали аппараты, которые садились, исследовали грунт, мы не получили чёткого ответа, есть ли жизнь на Марсе, или её нет. И человека туда тянет именно этот вопрос.

Найти там жизнь или найти доказательства того, что там тоже была жизнь, — это для человека даст новый рывок. Значит, в космосе где-то ещё есть жизнь. И это тянет. А не то, чтобы обустраивать планету. Если это будет возможно — не вопрос.

— Я в своё время, когда был коронавирус, разговаривала с академиком Михаилом Маровым. Он сказал, что чем дольше живёт, тем больше убеждается: Земля уникальна, и мы не сможем найти жизнь на других планетах.

— Он всё правильно сказал. Но вот когда я увидел этот мир, вопрос о том, одиноки мы в этом мире или нет, у меня вообще ушёл. Я не получил доказательств, что там есть жизнь, и не получил доказательств, что Земля такая уж уникальная. Но я получил какой-то внутренний ответ: в этом мире мы не можем быть уникальными. Потому что он большой. Если бы он был размером с Солнечную систему — вопросов нет. А он огромный мир.

И здесь такие условия появились. На других концах этого мира там тоже может быть такая же жизнь, но не похожая на нас. Там тоже может быть разум, который основан на других принципах. И они, может быть, не в наших условиях живут. А мы вот такие выросли на этой планете, которая — маленькая точка всего мира, и говорим: "Слушайте, мы люди, мы разумные, и вся жизнь должна быть такой, какой мы её представляем. Тот же инопланетянин обязательно должен ходить на двух ногах, иметь две руки и быть похожим на нас".

Ребята, он и прекрасен, этот мир, тем, что он разнообразный. И там ты чувствуешь это. 

— Когда я вспоминала слова академика Марова, я так поняла, что он как раз говорил о том же: просто очень разные временные отрезки. Вот мы здесь и сейчас, а миллиард лет назад или несколько миллиардов лет назад на другой планете, возможно, кто-то был. Мы видели много фантастики, где совершенно разные представители разных планет, разных цивилизаций. Это может так быть? Или всё-таки наше строение наиболее оптимально для разумного существа?

— Во-первых, я думаю, что оно оптимально для тех условий, в которых мы живём. Мы здесь сформировались в разумное существо. В другом месте могут быть совершенно другие условия, и там появится немножко другое разумное существо.

Причём здесь есть какая-то внутренняя уверенность, что это так. Почему? Потому что, опять же, сравнение. Мы знаем о космосе только то, что мы видим. Более того, мы изучаем этот космос довольно короткий промежуток времени. Нам говорят: вот эта вся Вселенная, которую мы видим, произошла из взрыва.

Четырнадцать миллиардов лет назад произошёл взрыв. И мы все говорим: да, учёные доказали, он произошёл. Отлично. Я построил эту линию. Она у меня получилась 140 километров. От момента взрыва до сегодняшнего дня. За масштаб я взял один миллиметр — сто лет. Там, вдали, на этих 140 километрах — момент взрыва. А мы находимся с другой стороны этой линии. И сколько лет мы изучаем космос? Давайте возьмём тысячу лет. Тысяча лет — это один сантиметр этой линии. И что мы за этот один сантиметр, который мы изучаем своими собственными глазами, уже знаем, что произошло за 140 километров? Мы так хорошо изучили этот мир, который живёт уже вот эту линию в 140 километров, изучая всего один сантиметр этого пути? И уже формируем у себя картину и говорим: да, мы хорошо знаем математику, хорошо знаем физику, и вот эти вещи рождают такую картину.

Слушайте, процесс идёт уже 140 километров, а вы только вот этот кусочек засекли. Только его увидели собственными глазами, только его замерили. И уже делаете вывод, что мир такой. У меня вопрос — те знания, которые мы сейчас имеем, они абсолютные?

— Разве бывают абсолютные знания? Каждое знание — это тезис, одновременно антитезис и синтез.

— Правильно. Абсолютных знаний не бывает. Но мы уверенно говорим: мы одиноки. Почему? Да потому, что только такие условия существуют здесь. Там другие условия — значит, жизнь должна быть именно такой, как мы её представляем. Но посмотрите: миллиарды звёзд на небе — это те, которые мы видим. А их ещё миллиарды и миллиарды. Какие-то звёзды имеют свои системы, планетарные системы. Там другие условия. Мы даже представить себе не можем, какие они.

Может быть, потому что мы не знаем, мы даже этого не знаем. Да, мы посмотрели, увидели, а условия-то надо пощупать, почувствовать. И мы говорим: мир вот такой, а на самом деле Бог его знает какой.

И время мы придумали — это наше время. Двадцать четыре часа. Секунда, сутки. Мы всё измеряем своим временем, но это наш масштаб. Мы как-то привязали его к своей физиологии. Человеческая жизнь вот такая.

— Понятная нам физиология.

— Да. А там может быть другая. Там, может быть, эти существа живут не сто лет, а по году. А может быть, наоборот, в нашем летоисчислении у них тысячелетиями происходит процесс. Поэтому чем и притягателен для меня тот мир, и мне хочется его узнать, — потому что мы о нём ничего не знаем.

"Вояджеры" и невозможность договориться с неизвестным

— Мы же отправили два космических корабля — Voyager I и Voyager II — за пределы Солнечной системы. Там чуть ли не пластины с рассказом о нас, что-то такое находится, и они уже очень давно, далеко ушли. Это, может быть, тоже какой-то способ о себе заявить, рассказать о себе через сколько-то лет?

— Это не наша, это американская разработка. "Вояджеры" они отправили. Ну, жалко, ладно. Нет, отправили — хорошо. Мы это записали на каких-то носителях. Это мы записали. А те, которые будут читать, у них что, точно так же всё устроено?

— Есть же какие-то люди, которые коды расшифровывают. Ну, существа. Там есть некие законы...

— Вот стопроцентный землянин. Там тоже должно быть так. Нет, здесь пока мы так лоб в лоб не встретимся, пока не столкнёмся напрямую, — всё это очень условно. То, что мы сейчас пишем, — мы просто по-другому не можем о себе заявить. И говорим: давайте напишем эту летопись нашей жизни на таком маленьком диске. А через сто или двести лет у людей будет аппаратура, которая вообще к этим дискам никакого отношения иметь не будет. Они даже забудут, что у нас были дисководы и т. д.

— Носители меняются быстро.

— Так и они будут расшифровывать. Мы развиваемся и делаем всё немножко по-другому. А у них там то же самое. Но мы делаем и говорим: дай бог, всё это дойдёт, они получат сообщение, расшифруют. Просто есть надежда, что они это сделают.

Но с другой стороны, мы говорим: ой, они туда далеко улетели. Но если в этом мире Солнце — маленькая точка, то Солнечная система — чуть больше этой точки. И то, что мы за столько времени, прошло лет семьдесят, улетели и только вышли за эту маленькую кляксу… А мир-то — он… у меня руки даже в экран не вмещаются. Они ещё никуда не долетели.

НЛО, свидетельства и субъективность восприятия

— Буквально недавно, в течение последнего месяца, американцы заявляли о каком-то новом подразделении, которое будет ориентировано на усиленное внимание к НЛО. В конце 80х — начале 90-х мне давали читать рукопись о встрече с НЛО, с инопланетянами. И вот вроде бы у нас тоже что-то есть, но никто толком не знает. Как вы относитесь к НЛО?

— Во-первых, я купаюсь в этой информации. Я сторонник того, что они есть. Я за то, чтобы мы всё это исследовали. С другой стороны, есть чёткое понимание того, что человек по-своему воспринимает это. И всё то, что написано, — это не всегда истина. То, что написано, — это творение рук того человека, который писал, и его ума. Вот он это видит так, чувствует так — и поэтому пишет. И уверен, что видит именно так.

Маленький пример из нашей полётной жизни. У нас на станции был пожар. Было шесть свидетелей. Пожар ликвидировали, были последствия. И вот я читаю, что писали про наш пожар люди, которые там не были, которые что-то слышали. Разница между тем, как было, и тем, что написано, — большая.

Далее. Когда происходит некое событие, нужно всегда спрашивать свидетеля этого события. Спрашивают у одного участника: "Какого размера было пламя?" Он разводит руками и говорит: "Примерно два метра". Потом я встречаюсь с другим участником, и при мне его спрашивают в совершенно другом месте, в другой точке планеты: "Скажите, пожалуйста, какого размера было пламя?; Он говорит: "Метр". Я был свидетелем. Я видел вот такое пламя. Вот кто из нас прав?

— Ну, следователи говорят: "Врёт как свидетель". Потому что каждый человек видит своё. Может быть, кому-то от страха показалось, что пламя огромное.

— Нет, извините. Вот от такого, а я, значит, такой храбрый, что я вот такой увидел?

— Ну, значит, храбрый, может быть.

— А другой, который в менее стабильном состоянии, увидел метр. А который вообще был в шоке?

— Ну вот так может быть. Я не могу сказать, но я знаю, что опрашивают свидетелей — они часто говорят по-разному.

— Они говорят по-разному. Они говорят то, что каждый увидел. Как они восприняли эту обстановку, это событие. И получается, что для того, чтобы создать правильную картину, даже нужно много свидетелей. Потому что даже один может не всё увидеть.

— Многие послы, летописцы, авторы пятьсот, триста, двести лет назад описывали известных личностей — и это тоже всегда субъективно. Кто-то пишет, что это исключительно красивая женщина, а кто-то — что это вообще ужасное, страшное, глупое существо. Это всё субъективные вещи. 

— Всегда субъективно. И поэтому всегда со знаком вопроса — а как на самом деле было?

— Даже когда начинают измерять слона, кто-то увидел ногу, кто-то хвост, кто-то уши, и каждый описывает то, что он увидел. Истина очень сложная. Но, возвращаясь к теме НЛО, я лет пятнадцать назад встречалась с Мариной Попович, военной лётчицей. И она мне совершенно спокойно сказала: "Все военные лётчики видели НЛО. Мы об этом не говорим, но я абсолютно точно знаю, что они есть".

— Я более того скажу. Я путешествую по этому свету. Приехал в то место, где, как говорят, зона, где они постоянно появляются. Сижу на холме рядом с местным жителем. Мужичок такой. Разговариваю об этом. Я спрашиваю: "Какие они?" Он говорит: "Появляются. Какие они? Ну, разные". —  "А откуда летят?" —  "Ну, вот из этого района, оттуда. Потом возвращаются". Он говорит об этом так, как будто видел стаю воробьёв, которые туда-сюда летают. Восторга это у него не вызывает. Я понимаю, что для него это обыденность.

Но это для него обыденность. А вся масса, которая этого не видит, купается во всех этих сообщениях и говорит: "Как это так? Как можно так спокойно об этом говорить? Да нет, значит, он врёт". А он просто так воспринимает то, что видит.

Разный психологический накал даёт абсолютно разную информацию. И если этот мужичок будет писать, он напишет так же — в спокойных тонах. И вы даже скажете: Какая-то ерунда". Вы ничего не говорите. Приезжайте, смотрите и записывайте. Но никто же так не приезжает и не записывает.

— Ну да. В общем, правда у каждого своя, а истина — это что-то очень сложное. Она многогранная.

— Каждый видит свою жизнь.

Главное знание о мире

— Человек, тем не менее, всегда ищет истину. И это происходит, я думаю, не тысячу и даже не две тысячи лет, а гораздо дольше. Действительно, космос оказывает впечатление на людей. Что-то вы там понимаете, что мы не понимаем, что-то вы там видите, что-то вам открывается. Можете одним словом или фразой сказать, что для вас космос — для вашей души, для вашего сердца, для мозга?

— Насчёт обыкновенности и необыкновенности ничего не скажу. Я скажу так: я понял, что мир, который вокруг нас, во-первых, таинственный. Потому что мы не знаем о нём ничего. Потому что у нас нет таких инструментов, чтобы изучать его — из-за того, что он очень огромный. И там может быть всё. Всё может быть в этом мире, в котором мы живём. Мы — это не Земля же, точка, которую под микроскопом только можно разглядеть.

Если позволите, маленький пример из моей жизни, когда я пытался ребятам показать, как устроен мир. Началось с того, что я сказал: "Ребята, смотрите, у меня есть теннисный мячик. Давайте представим, что это Солнце. И давайте в масштабе этого мячика сделаем модель планет. Мы знаем размеры Солнца, знаем расстояния до планет". Ребятки быстро сделали, просчитали, заняли свои места. И меня поразило, и, по-моему, ребят тоже: мячик — это Солнце, а дальняя планета, тогда ещё Плутон, находится на расстоянии 200 метров. И когда ты видишь это воочию, думаешь: "Как этот мячик держит ту планету?"

Потом я говорю: "Давайте сделаем так. Вот у нас мячик — это уже другая задачка — атом. Вот у нас есть атомная решётка самого твёрдого вещества, алмаза. Атом, атом, между ними какие-то расстояния. Давайте сделаем в этом масштабе". И они быстро посчитали, сделали и получили такую картину: один мячик, один атом, и другой атом, которые между собой соединены, а между ними большое пространство. И это их поразило. Потому что алмаз режет всё что угодно, а оказывается, между атомами можно пройти.

Ну а дальше я позвал девочку и говорю: "Ты же знаешь, что мы из молекул состоим, из атомов состоим. Давай я тебя буду уменьшать. Вот мы сейчас в классе находимся. Я тебя уменьшил до размера стола. Что ты увидишь?" Она говорит: "Класс стал больше". Я говорю: "Так. А теперь ты маленькая, как горошина. Что ты увидишь?" Она говорит: "Я буду находиться на полу, я вижу эту поверхность, я вижу огромный стол, огромный зал". —  "Меня ты будешь видеть?" —  Она говорит: "Конечно, только я буду размером с вашу практически подошву ботинка".

Я говорю: "Отлично. А теперь я тебя делаю размером с атом. Что ты увидишь?" Она говорит: "Я буду видеть, как шарики летают, много шариков". —  "А меня ты будешь видеть?" — "Нет, лица я не увижу. Я буду просто видеть эти шарики, которые летают". А потом схватилась за голову и сказала: "Я увижу космос. Мне страшно".

И я тогда подумал: "Интересно, мы уходим в микромир, получаем новую картину видения того, что есть, а потом выходим и говорим: "Слушайте-ка, у нас есть тело, а наше тело состоит из этих атомов". И когда я сказал про космос, я подумал: "Так может, и Вселенная для нас — это нечто, кто-то, в теле которого мы ходим или рядом с кем ходим. И мы видим эти все звёзды, говорим о них, потому что мы маленькие, вот такие. И видим созвездия. А это, может быть, не созвездия, а сгустки материи, которые формируют кости у тех больших".

В общем, вот так я поигрался и понял: надо изучать этот мир, какой он есть. Надо изучать. И это самое интересное в этой жизни.