Танк залили бетоном по требованию американцев — и теперь натовский флаг виден прямо с берега

В авторской программе спецкора Pravda.Ru Дарьи Асламовой "Горячие точки" — репортаж с края России.

Советск, он же Тильзит, он же — граница

Река Неман здесь неширокая. Метров двести, не больше. На той стороне — аккуратные литовские домики, а на мосту, разделенном пополам, хорошо видны два флага: литовский желто-зелено-красный и украинский "жовто-блакитный". Это вызов, издевательство, насмешка. Но полковник запаса Виктор Мацуль смотрит на это спокойно. И на лице его читается: "Эй, вы, на той стороне! Когда-нибудь вы от нас дождетесь ответки".

— Вот пограничный столб номер четыреста сорок шесть, — говорит он с уважением военного человека, для которого пограничный столб — почти живое существо, которое стоит защищать даже ценой жизни. — Каждый столб имеет свой номер.

Знаменитый мост Королевы Луизы, который немцы взорвали, чтобы задержать продвижение советской армии, — прямо перед нами. В начале 2000-х мост полностью восстановили, сохранив исторический облик. Теперь мост закрыт. Он больше не соединяет — он разделяет. Раньше через него ездили в Литву за продуктами: дешевле, свежее, ближе. Теперь за ним — блок НАТО.

— За моей спиной мост, который соединял союзные республики, — говорит полковник. — Теперь на той стороне наш враг.

Бывший Тильзит. Прусский город, где встретились Александр I и Наполеон, чтобы подписать мир — торжественный, временный, вынужденный, сложный. Мир после нашего поражения в битве при Фридланде. За этот "мир" Наполеон заплатил сполна, когда русская армия взяла Париж.

Теперь город называется Советск. Стоит на самом краю России — слева Литва, справа Польша. Калининградский эксклав: кусок земли, отрезанный от материковой России и зажатый между двумя государствами НАТО. Полковник смотрит на литовский берег и говорит о нём как хозяин, который увидел на своем участке чужой забор: "Кто они такие? У них населения — полтора миллиона. Меньше, чем один департамент Москвы. Это как вся Калининградская область. Они вымирают. Скоро и Литвы никакой не останется."

— Но зато это опорный пункт НАТО, — возражаю я ему. — Дело не в населении.

— И что? — отвечает полковник спокойно. — У нас против опорного пункта НАТО есть Искандеры, которые стоят в Калининградской области. И подумать только! Этим литовским крестьянам советская власть когда-то дала всё - индустриализацию, города, цивилизацию.

Батальон пенсионеров

Александр Тишуров — майор, ветеран контртеррористической операции на Северном Кавказе, медаль "За отвагу", медаль "За охрану общественного порядка", обе вручены президентом лично — говорит прямо, как умеют говорить только военные и очень честные люди: "Просто так сдаваться мы не собираемся и не будем. Мы боевые офицеры. Нам надо понимать свою задачу, свою цель".

Полковник Виктор Мацуль ему вторит — и в его голосе деловитое раздражение человека, которому мешают делать работу: "Мне шестьдесят пять лет. Глаза видят. В окопе с пулемётом — буду до последнего защищать свой дом, свою семью. Но почему никто не скажет мне, в каком окопе?"

В городе живёт около тысячи четырёхсот военных пенсионеров. Если взять тех, кто ещё в силе — выйдет полнокровный батальон, человек шестьсот. Усиленный. Только в одном небольшом городе. А таких городов в области — не один. Люди с боевым опытом, с пониманием устава, с навыком слаживания и знанием сектора обстрела. Люди, которые служили, когда в Советске стояла целая дивизия.

Есть БАРС — территориальная оборона, переподготовка бывших военных. Виктор пытался записаться, но не взяли по возрасту:

— До шестидесяти лет только рассматривались кандидатуры. Нам с соседом было по шестьдесят три. Сказали: возрастные. Ну, не хочу я ваш БАРС. Не надо мне никаких выплат. Я бесплатно готов. Только укажите мне: вот здесь будет твой автомат. Чтобы я мог по звонку или свистку прибежать, схватить его и знал, в каком окопе или в каком здании мне сидеть, чтобы защищать город".

Предложение конкретное, бесплатное, добровольное. Полковник даже расписал механизм советского времени: каждое муниципальное предприятие — теплосети, водоканал, благоустройство — выставляет взвод. Взвод проходит слаживание, знает свой участок, знает соседей справа и слева. Не важно, что ты был полковником — в этом взводе ты можешь быть рядовым, потому что те, кто пришёл с Донбасса с ранениями и контузиями, видят войну иначе.

— То, что было, когда я увольнялся в 2014 году, и то, что сейчас происходит на фронте, — это небо и земля. Тактика ведения боевых действий поменялась в корне. Сейчас служат те, кто приходил ко мне лейтенантами. Они уже командиры полков.

Виктор вспоминает опыт Великой Отечественной: на предприятиях создавались истребительные батальоны — вылавливали парашютистов, шпионов. Другая война, конечно. Но принцип тот же: организованный резерв из людей, которые знают своё место.

— Учёба выходного дня — без всяких денег. Раз в месяц, раз в квартал. Чтобы мне сказали: справа у тебя товарищ Иванов, слева Сидоров. Вот твой автомат."

Пока этого нет. Шестьсот профессионалов в одном маленьком городе на границе с НАТО сидят дома и ждут неизвестно чего.

Идеология потребления

Самый трудный разговор — не о военной тактике. Об идеологии.

— Некоторые наши руководители говорили, что идеология не нужна, — начинает Виктор, и чувствуется, что он закипает. — И телеведущий Соловьёв постоянно кричал: идеологии не должно быть. Ну как не должно быть? Если не будет российской — придёт западная. Свято место пусто не бывает.

Он вспоминает Советский Союз. Звёздочку октябрёнка — вручали в первом классе, во второй четверти. Торжественно. "Внучата Ильича". Потом красный галстук пионера — "как повяжешь галстук, береги его, он же с красным знаменем цвета одного". Комсомол — идеология молодогвардейцев, борьба за идеалы. Это не ностальгия — это анализ.

— Я понимаю, что к октябрёнку-пионеру-комсомольцу не вернёшься. Но другого-то ничего не могут дать. Не придумало государство ничего другого и говорит: мол, не надо ничего. Тогда мы будем иметь идеологию бандеровскую: возьми коктейль Молотова, иди брось, подожги объект, а я тебе переведу двадцать тысяч. Когда-нибудь."

Он вспоминает о совсем юных девушках, получивших за поджоги по 16 лет тюрьмы. Сломанные судьбы, погубленные люди. Из-за чего? Из-за отсутствия своей идеологии и внедрения вражеской.

Дроноводы против математики

Разговор заходит о противнике — не о натовских генералах, а о том, как украинская сторона готовит своё подрастающее поколение:

— Идеология "убей русского". Уроки тактической медицины. Управление дронами вместо алгебры. Это звучит чудовищно с точки зрения образования — и абсолютно рационально с точки зрения военного планирования. Противник готовит резерв системно, с детства, встраивая навыки в учебную программу".

Вопрос висит в воздухе: если одна сторона системно готовит резерв, а другая — нет, то вопрос не "нападут ли", а "насколько готовы встретить".

Потенциал есть: шестьсот ветеранов только в Советске, наработанная советская система гражданской обороны, которую надо не изобретать, а просто вернуть. Не хватает воли — или решения.

Музей на линии фронта

В пятистах метрах от пограничного столба № 446 стоит музей. Называется "Мы из СССР". Основал его подполковник Николай Воищев — уйдя на пенсию, начал собирать технику, потом выкупил помещение и обратился к горожанам. Понесли всё: телефоны, радиоприемники, магнитофоны, телевизоры, фотоаппараты, первые советские компьютеры. Но главная гордость музея — коллекция советских автомобилей и мотоциклов. Москвич-423 — первый советский серийный автомобиль с кузовом "универсал", пятидверный. Великолепная "Волга" ГАЗ-21. Военный полноприводной автомобиль ГАЗ-21 — был создан за пятьдесят один день. Через шесть месяцев заработал конвейер.

На одной из стен висит военная форма. Её прислал житель аула Мамхег в Адыгее — увидел музей, написал, что дома есть форма деда. Прислал. Воищев рассказывает историю этого аула: "Из аула Мамхег ушло триста пятьдесят семь человек. В первом бою сразу погибло двести пять. То есть практически весь аул уничтожен."

Подполковник долго смотрит на форму и добавляет:

— Обратите внимание на качество материала. Восемьдесят лет назад шилось — а как смотрится. О солдатах заботились. Для армии — самое лучшее. Да и машины мои все "живые", на ходу. Зато вот советский танк, который стоит как памятник в городе, замуровали, залили бетоном.

— Зачем? — удивляюсь я. — Он же еще может пригодиться. НАТО всего в пятистах метрах.

— Это потребовали американцы в 1988 году, когда мы подписывали договор с ними об ограничении обычных вооружений в Европе — объясняет полковник Виктор Мацуль. — Танк на постаменте формально числился боевой единицей — значит, надо было убрать. Залили бетоном, чтобы исключить из подсчета.

— Какое унижение! — восклицаю я.

— А времена были унизительные.

— Зато эти прекрасные советские машины еще могут пригодиться в трудные времена, — замечаю я.

— Нет, мои красавцы останутся в музее, — говорит создатель музея "Мы из СССР" подполковник Воищев. — Если начнется война, нам не надо автомобилей. Мы на границе и бежать нам некуда. Сразу бери автомат — и пешком в окоп. Если что, мой музей станет опорником.

Где взять хлеб и кто будет рыть окопы

Люди военные любят конкретику и четкие задачи.

— Я спрашивал специалистов по гражданской обороне: как будет организовано нормирование продуктов в случае блокады? Каждый должен покупать за свои деньги? На какие деньги, если система платежей рухнет, а у людей нет налички? — спрашивает полковник Мацуль. — В Советском Союзе был ответ на этот вопрос. Были базы райпотребкооперации. Были государственные столовые. Были нормы выдачи, централизованный завоз, карточная система на случай ЧП. Была громоздкая, советская, бюрократическая, но работающая система. Теперь её нет.

Есть частные магазины. Частные склады. Частники, которые подпишут любой договор о резервировании — и не выполнят ни одного пункта, потому что у них нет хранилищ с температурным режимом, нет механизма обновления запасов, нет обязательств перед государством.

Три года продукты лежат — их надо освежать. Кто возьмёт старые? За чьи деньги? Я не придумываю — я просто не понимаю, как это будет работать.

Эвакуация формально предусмотрена — не из области, а внутрь неё, подальше от границы. Предусмотрены автобусы. Если не успел — своя машина. Если нет машины — пешая колонна. В таком случае мы должны знать — сколько частных машин в городе. Мы сделали запрос в ГИБДД. Ответ: у нас нет информации на местах, всё в общей базе. Это как?

Майор Тишуров и полковник Мацуль явно обеспокоены:

— Мы никого не боимся. Просто обидно будет, если упустим время. Допустим, это будет провокация, как в Курской области, или как в Белгородской начнут долбить по всем критически важным объектам. Выведут из строя генерацию и воду. И будем мы сидеть в городе без света, без воды и тепла. В блокаде, и никто с Большой земли не сможет нам помочь. Я общался с ребятами из теплосетей, у них нет резервных источников питания. А если нам раздолбят 330-ю подстанцию, как быть?

Может, где-то наверху есть план. А вот на муниципальном уровне — те, которые будут его исполнять, — они не понимают организацию работы. Как людей защитить, как накормить, как обеспечить первоочередные меры жизнеобеспечения".

— Всё, что нужно, было придумано при Советском Союзе, — говорит полковник. — Не надо ничего изобретать. Надо просто вернуть то, что было. Прежнюю систему.

Бархатное знамя

Мы стоит на берегу реки Неман, и я думаю о знамени из музея "Мы из СССР". Тяжёлое, бархатное, с золотой бахромой и золотым шитьём: "Под знамя марксизма и ленинизма, под руководством Коммунистической партии — вперёд к победе коммунизма".

Его принёс полковник Мацуль. Полк, которым он командовал, расформировали. Знамя надо было куда-то деть. Теперь оно висит рядом с вымпелом "Передовой телятнице" и советским компьютером на магнитофонных кассетах. Легендарная, великая эпоха, исчезнувшая навсегда.

Мы стоим у пограничного столба и смотрим на ту сторону. На литовский берег, где раньше был пляж советского Советска — там купались. Там была своя сторона. Теперь — чужая.

Неман течёт. Он тёк здесь, когда два императора встретились на плоту посреди него и подписали мир. Тёк, когда шла великая битва за Восточную Пруссию, и кровь советских и немецких солдат шла по воде. Течёт сейчас — мимо столба № 446, мимо закрытого моста Королевы Луизы, мимо музея с советскими машинами и бархатным знаменем, мимо двух опытных русских офицеров, которые готовы занять свое место в окопе.

Если только им скажут — в каком.