В Москве сверкает иллюминация, а в Новой Таволжанке только в январе погибло десять человек

Дроны-"ждуны", обстрелы без пауз, сёла без связи и тепла, сожжённые памятники и падение волонтёрских сборов — откровенный разговор со спецкором Pravda.Ru Дарьей Асламовой, вернувшейся из командировки в Белгородскую область, о жизни на линии фронта и о двух реальностях в одной стране.

Там, где кончается мир

Она вернулась вчера. Руки ещё помнят холод уазика без стёкол — дроном вышибло, -26 на улице, зубы стучат, едешь молчишь. Глаза ещё помнят синий маникюр на пальцах женщины, которые сжимают патроны. Уши ещё слышат треск рации: "Элеватор — небо чистое? Можно выходить?"

Специальный корреспондент Pravda.Ru Дарья Асламова садится в студии — и начинает говорить. Спокойно. Ровно. Почти без пауз. Как говорят люди, которые видели слишком много, чтобы драматизировать, и слишком много, чтобы молчать.

Город, который перестал быть новостью

Белгород живёт на линии фронта уже четвёртый год. Но в федеральных новостях его все меньше и меньше. "Они сами так говорят: мы перестали быть новостью", — произносит Дарья, и в этой фразе — что-то невыносимое. Город бомбят каждый день. Каждый день — раненые и убитые среди мирных жителей. Каждый день — дроны над крышами, обесточенные подстанции, холодные батареи. А в стране идет совсем другая жизнь.

Пока Асламова была в Белгороде, шли непрерывные ракетные обстрелы — с девятого января, без пауз. Цель простая и чудовищная в своей простоте: лишить город тепла, воды, света. Бомбят ТЭЦ. Бомбят подстанции. Несколько тысяч домов отрезаны от горячей воды до весны. В её гостинице свет отключали по нескольку раз.

На улице -26. Метели. Гололёд. Заваленные снегом улицы.

Люди держатся.

Удочкой по дрону. Рацией — за жизнь

Белгородская область — это уже не просто прифронтовая территория. Это территория, где обычная прогулка в магазин требует тактической подготовки.

В приграничном селе Новая Таволжанка живут три тысячи человек. Мобильной связи нет никакой. Каждому жителю выдали рацию. Прежде чем выйти из дома — любой, от молодого до старого, — выходит в эфир: "Такая-то улица чистая? У элеватора что?" Кто-то проехал — докладывает. Кто-то стоит у окна — смотрит. Сеть живых наблюдателей вместо системы безопасности.

Никаких гарантий нет. До украинской границы — несколько сотен метров. Буквально через огород.

Садишься в машину — берёшь ружьё. Муж за рулём, жена рядом: в руках двустволка, патроны и рация. "Она сидит с красивым синим маникюром, и у неё сверкающие патроны, а муж ее сумел из охотничьего ружья сбить дрон. Редкая удача", — рассказывает Дарья, и в этом образе — вся суть того, во что превратился быт.

Дроны теперь научились залетать в бетонные укрытия, которые стоят на каждом углу. То, что должно спасать — может убить. Школы и детские сады затянуты антидроновыми сетками. Сетка затормозит дрон, и потерь будет меньше.

Самое страшное — дроны-ждуны. Большой дрон-авиаматка разбрасывает вдоль дорог десятки маленьких. Те ложатся в снег и ждут. На батарейках — долго. Реагируют на движение: машина, велосипед, пешеход. Взлетают и бьют прицельно. Найти их под снегом невозможно.

И ещё: зимой нет зелёнки. Голые деревья, белое поле. Ты виден как на ладони. Даже следы на снегу — опасность: дроны-разведчики выслеживают отпечатки и вычисляют, где прячутся люди в подвалах.

"За январь погибло десять. Раненых мы перестали считать"

Дарья Асламова спрашивает жителей: сколько погибших в вашем селе? Они спокойно отвечают: "Мы перестали считать. Только за январь — десять". Раненых не считают вообще. Люди привыкли, что каждую неделю — похороны. Оплакали всем селом, простились и живут дальше. Потому что, если оглядываться назад — сойдёшь с ума.

При этом — вот что важно — эти же люди, для которых каждый выезд смертельно опасен, варят борщи и пекут пироги для бойцов. Каждый день. И везут "кормить солдатиков", которые сидят в лесополосах в снегу без горячего, на сухпайках. "Народ и армия едины, — говорят они. — Иногда пожертвования волонтеров совсем падают, но как-то выкручиваемся. Уж найти муку и напечь лепешек — всегда можно".

Охота на людей. Математика войны

Раньше дроны охотились за машинами. Теперь — за людьми.

Почему? Асламова цитирует бойцов спецназа "Ахмат": "Это математика войны". Дрон стоит 30 тысяч рублей. За убитого солдата государство выплачивает семье 12 миллионов. Сбил живую силу — значит, армия противника потеряла бойца и деньги. "30 тысяч — это ни о чём", — говорят военные. Арифметика жестокая и холодная.

На одного человека в приграничной зоне сейчас приходится от пяти до пятнадцати дронов. С мая прошлого года — Асламова сравнивает командировки — количество выросло в разы. И продолжает расти. Дроны дешевеют. Дроны множатся. Дроны становятся умнее.

Памятник, который сжигают дважды

В Таволжанке поставили монумент погибшим в 2023 году танкистам — тем, кто ценой своей жизни остановил украинские диверсионные группы. Дрон нашёл памятник и сжёг дотла. Специально. Прицельно. Охотились именно за ним.

Жители собрали деньги и поставили новый.

Журналист уехала. На следующий день — сообщение: "Даша, опять сожгли".

Охота идет не только за людьми. Охота идет за памятью.

Харьков: 30 километров до угрозы

Отдельный — и, пожалуй, самый тревожный — разговор в этом интервью про Харьков. 69 километров по прямой от Белгорода. 30 километров от границы. Двадцать минут на машине.

Харьков — это советский военно-промышленный город с заводами, уходящими на семь-восемь этажей под землю. Завод имени Малышева. Харьковский тракторный завод. Крупнейший железнодорожный узел. Разветвлённое метро как система подземных коммуникаций. Разбомбить это невозможно физически — сколько бы авиационных бомб ни было сброшено. В советские времена строили на совесть.

И сейчас, говорит Асламова, весь Харьков — это один большой цех по производству дронов. Каждый гараж. Каждый подвал. Каждая мастерская. Это нельзя отследить. Это нельзя остановить.

Военные говорят ей прямо: цели специальной операции без взятия Харькова неосуществимы. Местные жители в Белгороде говорят то же самое, только другими словами: "Если линия заморозки пройдёт, оставив Харьков по ту сторону, мы останемся один на один с будущей крупнейшей военной базой НАТО в Восточной Европе — в двух шагах от нашего дома".

Для них это не геополитика. Это адрес угрозы.

Кризис волонтёрства: мир ещё не наступил, но деньги уже кончились

С января, когда зазвучали разговоры о мирных переговорах, сборы волонтёров в Москве и Петербурге резко упали. Логика простая: зачем тратить деньги, если завтра мир?

Но мира нет. Белгород бомбят. Солдаты сидят в промёрзших лесополосах. Пенсионеры из приграничных сёл собирают копейки на резиновые сапоги и термобельё - пока богатые города рассуждают о перемирии.

"Почему люди в приграничье собирают деньги на сапоги бойцам, а где-то устраивают корпоративы на 60 миллионов?" — спрашивает Асламова.

Она вспоминает 2023-й год: на каждой московской автобусной остановке висел портрет героя СВО. Теперь их нет. Исчезли. Решили — нужно создавать мирную обстановку.

А в Новой Таволжанке каждую неделю — похороны.

Два мира в одной стране

Садишься в поезд в Москве. Едешь. За несколько часов — другая реальность. Где-то перед Курском глушится связь, начинаются сирены, люди с детьми бегут в укрытия. И ты понимаешь: вот она, граница. Не географическая — психологическая. Духовная.

Там решают: будет ли сегодня горячая вода? Есть ли свет? Что с соседом — его ранили. Как выжить, если денег нет?

А в Москве пьют коктейли, обсуждают туристические поездки и любуются праздничными огнями.

"Я стала просыпаться утром и думать: скажи спасибо, что ты не в Новой Таволжанке", — говорит Асламова.

"Ты держишь лицо. Просто держишь лицо"

Её спрашивают: как ты справляешься? Она была на двух чеченских войнах. На войне в Южной Осетии. В Нагорном Карабахе. В Таджикистане. В Бахмуте в последние дни штурма. Из Суджи она ехала в госпиталь в машине с мальчиком, которому оторвало руку.

"Ты не адаптируешься, — говорит она. — Ты просто держишь лицо. Потому что все остальные тоже держат лица. Дрон взорвался перед машиной. Никто не изменился в лице. Упс. Слава Богу. Едем".

В молодости она была уверена, что с ней ничего не случится. Молодые всегда так думают — именно поэтому солдаты-срочники героически держали фронт в Курской области при вторжении. Они не верили в смерть. Это надежда молодости.

Теперь она знает, что может умереть в любой момент. И это — не страх. Это просто знание, с которым живёшь.

"Русские умеют переступать через кровь"

В финале — слова писателя-афганца Глеба Боброва, который предсказал эту войну ещё до её начала. Асламова брала у него интервью, когда в Донбассе ещё только начиналось брожение.

"Русские — единственная нация, которая умеет переступать через кровь", — сказал он тогда. И привёл пример: посмотри на чеченцев, который сейчас говорят, что мы за Россию. "Кто бы мог представить себе, что после двух чеченских войн именно чеченские бойцы прикрывали меня на набережной Мариуполя?"

Асламова говорит: просто русские так устроены. Воевали. Похоронили. Оплакали. Сели за один стол и выпили водки с бывшим врагом.

Этот рассказ длится меньше часа. Но после него трудно просто встать и уйти. Потому что где-то прямо сейчас бабушка выходит в эфир: "Элеватор — небо чистое?" — и ждёт ответа, прежде чем открыть дверь.