Война невидимых: охотники за дронами на электронном фронте

Репортаж спецкора Pravda.Ru Дарьи Асламовой — о новой войне, где решают дроны, экраны и радиосигналы. Белгородское направление, бойцы РЭБ Спецназа Ахмат, математика войны и люди, которые в полутьме держат небо, защищая страну и будущее своих детей.

Белгородское направление. В полутьме, среди мерцающих экранов, двое бойцов Спецназа Ахмат ведут беззвучное сражение. Где-то на расстоянии 20-30 километров отсюда вражеский оператор водит джойстиком, высматривая цели. Его дрон парит над нашими позициями, передает картинку. Но он не знает, что его уже видят. Что его уже засекли. Что через секунду его экран погаснет, и он ослепнет.

Добро пожаловать в войну композитов — войну, где убивают не снаряды, а технологии. Где судьбы решаются не в окопах, а в комнатах, набитых электроникой.

Ветер с Урала

— Мой позывной — Ветер, — говорит мне собеседник. Голос спокойный, уверенный. Человек, знающий цену своей работе.

Он родом с Урала. По образованию — повар. Да-да, повар. Тот, кто должен был кормить людей, сейчас защищает их от смерти, падающей с неба. Жизнь — штука непредсказуемая.

В 2014 году, когда в Донецке началась "Русская весна", этот уральский парень собрал рюкзак и поехал. "За державу обидно", — объясняет он просто. И все становится понятно.

С тех пор он там. Приехал — и остался. Одиннадцать лет на войне. Сначала ополченцем, теперь в Спецназе "Ахмат", в отряде Тимсо. Вот так повар стал оператором сложнейшего оборудования радиоэлектронной борьбы.

На стене его позиции висит красный флаг. Серп и молот. СССР. У меня, признаюсь, сердце дрогнуло, когда увидела.

— Кто повесил? — спрашиваю.

— Я, — просто отвечает Ветер.

Это не политика. Это не идеология в чистом виде. Это память. Дань уважения тем, кто создал эту державу, кто защищал ее ценой миллионов жизней. "Капитал" Маркса он не читал, диалектический материализм не штудировал. "Нельзя называть себя социалистом, если не знаешь базиса", — честно признается Ветер. Но идеи близки. А флаг — он просто греет душу. Как память о великом, как связь с предками.

— Я заметила, — говорю я, — что многие штурмовики, только зайдя в освобожденный поселок, первым делом вешают советский флаг.

— Да, — кивает Ветер. — Думаю, это скорее символ. Не думаю, что они все коммунисты. Это дань памяти.

Память. В этой войне она важна как никогда.

Охота в эфире

Его работа — это фантастика, ставшая реальностью. Перехват картинок с вражеских беспилотников. Пеленгация. Подавление. Звучит просто, но за этим стоит технология, о которой еще год назад только мечтали.

— За год мы шагнули очень далеко вперед, — говорит Ветер, и в его голосе слышится гордость. — Увеличились дистанции, которые мы можем покрывать. До 80 километров. Увеличилась точность".

Всего год. Двенадцать месяцев войны, которая заставила технологии развиваться быстрее, чем за десятилетия мира.

— Война — двигатель прогресса, — констатирует он, и в этой фразе нет цинизма. Только факт.

Противник серьезный. "Не какая-то "банановая республика", — говорит Ветер. — Украина — это государство. Бывшая советская республика, напичканная сейчас новейшей натовской техникой. Они не испытывают недостатка в технических средствах. У них есть аналогичное оборудование. Они тоже смотрят. Они тоже охотятся".

— Два самых продвинутых государства в радиоэлектронной борьбе сейчас — это Россия и Украина, — замечаю я. — НАТО в таких масштабах этим не занимается.

— Почему не занимается? — возражает Ветер. — Украина для НАТО — полигон для испытания всех новых средств.

И это правда. Там, на той стороне, сидят такие же операторы. Смотрят в такие же экраны. И между ними — невидимая война. Война сигналов. Война частот. Война, которую не увидишь глазом, но от которой зависят жизни.

Процесс выглядит так: засекли дрон, перехватили картинку с него, предупредили "союзников". Если дрон входит в зону подавления — включают "глушилку". И у оператора противника экран гаснет. Полная слепота.

— Он ничего не видит и ничего не может сделать, — объясняет он. — Правда, это не работает с дронами на оптоволокне.

— Оптоволокно вы не видите? — уточняю.

— Конечно, нет. Ну, не существует идеального щита и идеального меча, — философски замечает Ветер. — У всего есть слабые места.

Тридцать тысяч рублей за жизнь

FPV-дроны. First Person View — вид от первого лица. Эти штуки изменили войну кардинально. Себестоимость — около 30 000 рублей. По военным меркам — копейки. Дешевая, очень дешевая игрушка смерти.

— Их штампуют в огромных количествах, — рассказывает Ветер. — Повесил батарейку минимальную, чтобы он пролетел эти 10-15 километров в один конец. Нашел кого-то — убил. Не нашел — просто бахнул куда-то. Не жалко. Можно следующий запускать.

— Не жалко? 30 тысяч — это все-таки деньги, — возражаю я.

— По военным меркам — не деньги, — качает головой Ветер. — Если он убил бойца, то это компенсации его семье, потеря боевой единицы. Это без учета морального принципа, что жизнь бесценна. Обычная математика войны. Даже если один из ста запущенных дронов убьет одного бойца, — он полностью окупается".

Математика войны. Холодная. Бесчувственная. Но именно она определяет тактику. Именно поэтому дроны запускают роями. Именно поэтому небо гудит от них, как от комаров.

И именно дроны — ответ на главный вопрос, который задают люди в тылу: "Почему все так медленно? Почему мы не наступаем быстрее?"

— Дроны кардинально изменили современное поле боя, — объясняет Ветер. — Если раньше можно сказать, была война стали, то сейчас это война композитов.

Война композитов. Композитных материалов, из которых делают дроны. Д

— И это будет все дешевле и дешевле? — спрашиваю.

— Разумеется. Конечно, будут и сложные в производстве, дорогие дроны, но они будут применяться по каким-то стоящим целям. Фактически, на расстоянии от передовой до 20 километров вся техника попадает под удар. И получается, что сейчас скопить какие-то крупные силы для крупного прорыва просто невозможно. То есть в таком случае их раздолбают еще до того, как они начнут атаковать.

Конец эпохи танков?

— Значит, танк — всё? — спрашиваю я.

Ветер усмехается:

— Ну, танк раз съездил — всё, экипаж назад пешком идет. Так сами танкисты шутят".

Черный юмор войны. Танк, эта громадина из десятков тонн стали и брони, стал уязвим. Дрон за 30 тысяч может уничтожить машину за несколько миллионов.

— То есть танки теперь не имеют смысла? — уточняю.

— Ну как не имеют? — возражает Ветер. — Для танков сейчас придумали специальную защиту от дронов. Мангалы и металлические щетки-"одуванчики".

Я видела эти "одуванчики". Металлические прутья, торчащие во все стороны, чтобы дрон не смог ударить в корпус, чтобы взорвался на расстоянии. Танки-ежи. Танки-дикобразы.

— И танк все-таки умеет двигаться, стрелять достаточно точно, достаточно далеко, — продолжает Ветер. — Поэтому нельзя сказать, что эпоха танков полностью прошла. Просто…

— Со временем она уйдет?

— Будем посмотреть, — осторожничает он. — Думаю, не в ближайшее время. Артиллерия тоже в ближайшее время не уйдет. Для нее придумали управляемые снаряды. Ну, точнее, как придумали? Достали старые разработки и стали их просто массово внедрять. Наши снаряды "Краснополь", у НАТО такие же снаряды есть.

Война заставляет вспоминать забытое и изобретать новое с невероятной скоростью.

Война роботов

— А в перспективе — что будет? — спрашиваю. — Война роботов?

Ветер кивает:

— Сейчас уже бывают ситуации, что на позицию заезжает наземный робот с пулеметом или просто даже с громкоговорителем и приказывает людям сдаться. И бывает, что люди сдаются. Потому что их уже настолько задолбали дроны, что даже без контакта с другим человеком…"

Я сразу представила эту картину. Сидишь в подвале. Дни, недели под дронами. Они гудят над головой. Они охотятся на тебя. И вот подъезжает железная штука, и из динамика раздается голос: "Сдавайся". И ты сдаешься. Потому что сил больше нет. Потому что страшно. Потому что это не человек перед тобой — это машина.

— Насколько мы близко к ситуации, когда будут воевать только роботы? — не унимаюсь я.

— Год, может, два, — задумчиво отвечает Ветер. — Участие непосредственно человека на поле боя, ну, именно как пехотинца, уже будет в разы меньше.

— Но ведь говорят: невозможно взять территорию, если на нее не ступила нога солдата, — напоминаю я старую военную истину.

— Ну, номинально, конечно, будут присутствовать, — соглашается Ветер. — В принципе, и сейчас такое есть, что на участке где-то присутствует буквально пара человек, и все: участок считается контролируемым. Потому что врага к нему просто не подпускают тем, что там постоянно барражируют беспилотники.

Шаран: вера, семья и война

Второй герой этого репортажа — боец с позывным Шаран. Имя взял от родного села в Башкортостане, Шаранский район. Татарин. Мусульманин. Верующий человек — читает намаз, правда, не всегда получается пять раз в день, но старается.

— В нашем селе все есть: и русские, и марийцы, и чуваши, и башкиры, и татары, — говорит он просто, когда речь заходит о национальностях. — Главное — быть человеком.

Сюда его позвал друг с позывным Кощей. Предложил "отработать в рядах вооруженных сил". Шаран изучил информацию о спецназе "Ахмат" — про подготовку, про идеологию. И ему "зашло".

— Конечно, вера силы придает, — говорит он. — Мы зачем здесь находимся? Чтобы во всем мире процветал мир, чтобы порядочность была, чтобы наше поколение и наши дети жили так, как нас предки учили, деды, бабушки, — как в Великую Отечественную войну, когда все добывалось непосильным трудом, жизнями наших предков.

В его голосе — простота и сила. Вера в правоту своего дела.

— Русский ли человек, татарин или чеченец — у всех одна высшая сила, правильно? Бог един, — продолжает Шаран. — Когда идешь на боевое задание, молишься. Молишься за себя, за ребят. Молишься, чтобы поскорей все это закончилось, чтобы эта нечисть уже остановилась.

"Нечисть" — так он называет врага. Но не только врага на той стороне фронта.

— У меня есть дочь, ей семь лет, — говорит Шаран, и голос становится жестче. — У меня нет желания, чтобы дочка пошла с подружкой под венец. Как это модно сейчас в Европе.

Он говорит о запрещенных в России ЛГБТ-организациях. Говорит прямо, без обиняков.

— Я не хочу, чтобы эта нечисть была в нашей культуре, в нашей стране, многонациональной и многокультурной. У меня нет желания, и я буду бороться до последнего".

Для него эта война — не про территории. Это про ценности. Про будущее детей. Про то, в каком мире они будут жить.

Война в генах

Семья Шарана — военная династия. Деды воевали в Великую Отечественную. Отец — в Афганистане. А теперь СВО. И он здесь.

— Это, наверное, наше воспитание, — размышляет Шаран. — У нас это этнически в крови есть. В наших генах, как долг перед предками".

Я выхожу из холодного подвала с мерцающими экранами. Под ногами чавкает обмякший снег. Опять мокрые ботинки. Опять пронизывающая сырость, ледяные ноги и вечный насморк.

Два хороших парня. Ветер и Шаран. Повар с Урала и татарин из Башкортостана. Один с красным флагом на стене и с памятью об СССР в сердце. Другой — с верой в Аллаха и любовью к дочке. И оба, как Атланты, держат небо. Наше небо. Чтоб чужие не зашли.