Автор bratkov

Под Рождество

Рождественские истории

Сумерки в снегу

Кладбище было на холме, как раз над церковью; проехать туда не удалось. Вверх он шел по снежной целине и сразу промочил ноги, а на кладбище, среди крестов, оград и голых кустов сирени, снег был еще глубже.  В конце концов он просто перестал обращать на него внимание и шагал по щиколотку в снегу от могилы к могиле, морщась от сырости и холода в ступнях.  “Ерунда, небось не на пляж пришел”, – бормотал он.  

Последний раз он был здесь давным-давно, точно даже не помнил когда, но разыскать знакомые могилы оказалось совсем нетрудно.  Стоило только найти бабушку, а от нее словно кто-то невидимый повел его за собой по магистрали воспоминаний, где, как семафоры на узловых станциях, его ждали строгие, почерневшие в разной мере кресты: дядя Олег; дед; Наташа; мама…

У каждого креста он стоял подолгу, снова морщился, то ли от наружного холода, то ли от чего-то внутреннего, крестился и кланялся до земли, погружая лоб в снег, и молился, как мог связно.  Но связно у него не получалось, он от этого огорчался и сбивался еще больше, замолкал и снова стоял неподвижно, подставляя лицо хлопьям падавшего снега.  Потом, доверяясь своему невидимому проводнику, шел дальше.

За этим занятием ушло немало времени, и когда магистраль вывела его назад к воротам кладбища, стало заметно смеркаться. “Ну, вот и Рождество!” – поторопился он поздравить себя, озабоченно глядя в низкое темное небо, – “пожалуй и звезду-то не увидеть за тучами”.  Снег между тем перестал, потянуло поземкой, и промокшие ноги в туфлях напомнили о своем бедственном состоянии.  Пора было назад, тем более что он хотел успеть в церковь к началу всенощной.

Про поездку на родину он задумывался уже несколько лет, с тех пор как его свободное падение по склону жизни сменилось некоторым шатким равновесием. Ему казалось, что родные каким-то образом приняли участие в совершившейся с ним перемене, и внешней, и внутренней, и что он даже в долгу перед ними за это участие… Он то уверял себя, что это иллюзия, то соглашался с своим чувством, но, так или иначе, жил все с большей и большей оглядкой на вершину холма над селом, в котором прожил свои первые восемнадцать лет.

И вот все совпало: праздники, неиспользованный отпуск, домашние обстоятельства, настроение.  И он, наконец, навестил родных, по-человечески провел пост, дождался праздника, сейчас он войдет в ту самую церковь, куда из озорного любопытства он забегал еще мальчишкой, там будет тепло, у него отогреются ноги, и начнется настоящая рождественская служба, лишь только в небе загорится первая звезда…

Он взглянул в небо и сразу увидел ее между двух темно-серых туч.  Она была совсем маленькой, еле заметная крупица света на сумеречном небе, но сомнений никаких не оставалось.  Рождество!  И что теперь?… Он хотел прочесть или спеть что-то подходящее, но память снова подвела его: музыкальным своим ухом он ясно слышал мелодию рождественского ирмоса, а слова не приходили.  Снова стало грустно, и он отвлекся от праздничной темы.

Их дом снесли много лет назад, когда строили шоссе, но все остальное было почти как прежде.  “В этой луже мы ловили раков… зимой играли в хоккей… отсюда катались на санках… или на портфелях…”

В снегу барахталась стайка мальчишек: нестройный хор детских дискантов и хриплых подростковых басов.  “До сих пор!” – подумал он, – “до сих пор катаются. Ну не чудо ли?  И что же это за мальчишки? Молодое поколение свободной России… Такие же, наверное, как мы.  А может и хуже. Развращенные, говорят, циничные. А впрочем, теперь говорят еще, что лучше и хуже – понятия относительные, все зависит от точки зрения…”.

Возле горки под фонарем он оставил машину.  Пока он ходил, нападало изрядно снегу, и пушистый покров на покатом ветровом стекле лежал словно чистый лист бумаги.  Надпись он заметил сразу, но прочесть издали не мог. “Вот и рождественский подарок от местных хулиганов, чтоб особенно не сентиментальничал.  Еще немного холодной воды…” –  Память услужливо выложила перед ним набор популярных выражений, который он сам, в те же годы и позже, щедро употреблял как в устном, так и письменном виде.  Стало больно и гнусно до тошноты, и словно головою в омут он ринулся к машине.  “Что они могли там написать?!…”

На снегу крупными буквами, разборчиво было написано:

“Христос на земли – возноситеся” .

Он остановился, задохнувшись.  Боль не исчезла, но резко переменилась, как бывает, когда вскрывают нарыв.  Ему было больно, стыдно и страшно за себя, за свою юность и молодость, за все, чем он был и что он сделал.  Со страхом и стыдом думал он про своего годовалого сына – “Что он будет писать на снегу?…” – и остро жалел, что жена не поехала вместе с ним. Эту минуту тоски он будет вспоминать в рождественский сочельник год за годом.

Колокол прозвучал приглушенно и мягко, словно из-за тридевяти земель, – хотя церковь была за углом.  Он поднял голову и посмотрел ввысь: звезда сияла на прежнем месте, только светлей и сильней.  Набрав пригоршню снега, он вытер лицо, запел “Христос раждается – славите” и зашагал к церкви.

О почитании икон в штате Массачусеттс (2)

На рождественском празднике – что по-английски у православных именуется русским словом “елка” – им были поручены роли ангелов.  Режиссер-постановщик не проявил доверия к их юному возрасту, и краткие роли эти, не вполне согласно с Писанием, оказались к тому же без речей; по этой причине, надо думать, выслушав апплодисменты и получив подарки от Деда-Мороза (отличие коего от св. Николая-Угодника не вызвало сомнений даже у самых молодых и неопытных), они, вопреки окружающей обстановке, ведут себя сдержанно и чинно.  Ангельские крылья все еще блестят за спиной, а они, склонившись за “взрослым” столом, погрузились в изучение каталога икон.

Одной из них, пожалуй, не нужны ни крылья, ни белое вуалевое платье, чтобы ангел в ее лице убедил хоть самого Станиславского.  О другой же некий острослов, оценив черный блеск ее глаз и кудрей, заметил что-то насчет живописи Врубеля… Но Станиславский и ею был бы счастлив.  Богу ведомо, каким образом и в каких пропорциях сошлась здесь эллинская, славянская, англо-саксонская и левантинская кровь: бабушки восхищаются в голос, родители улыбаются, – и всякий взгляд, случайно упавший на эту группу, остается прикован к ней несколько лишних секунд.

Иконы греческой работы на глянцевых страницах каталога не нарушают гармонию ни рафаэлевским сладкообразием, ни сладкозвучием имен: “И Хрисофитиса”, “И Гликофилуса”… За краткими репликами стоит глубокое знание дела:
– Синий цвет сюда очень идет… Здесь Младенец так нежно улыбается… Эта красивее всех…  Нет, эта!… Эта похожа на мою маму…  А эта на тебя.

…Пять минут спустя ангелов и след простыл: пьют где-нибудь чай с вареньем или снимают обертку с подарков.  И тут вдруг выяснилось, что с ними вместе иконы разглядывал еще некто: просто-напросто глаз отказывался смотреть в сторону, пока ангелы были рядом.  Что поделаешь, обычная иллюзия зрения.

Оставшись одна у стола, девочка пытается перевернуть страницу каталога: очевидно, ее интересует иконография иного стиля.  Искореженные, изсеченные шрамами и швами ладони без пальцев плохо слушаются ее, но она добивается своего.  Перед ней – Петровская икона Пресвятой Богородицы, беззвучный стон, исторгнутый Россией семьсот лет назад и донесенный техникой даже до последних земли. 

И странно было смотреть на них.  Если икона видимым образом передает невидимую реальность, если в ее жестких линиях, тревожных и  печальных красках, скупых, схематических формах передана нетленная, неземная красота, то кому дано ее воспринять?  Не тому ли, кто полной мерой зачерпнул страданий, кто навсегда лишился земной, всем любезной и всеми искомой красоты?…

Жаль, что поэт, проживший долгую жизнь и видевший много горя, глубокомысленно разсуждавший о человеческой красоте – “Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?” , – не стоял возле этой девочки, не смотрел в ее изуродованное огнем пожара лицо, не следил, как горестный образ Пречистой Девы с предвидящим Голгофу Младенцем-Сыном отражается у нее в лишенных бровей и ресниц глазах.

Яблоко

Шли вдвоем от всенощной.  Сетка дождя над переулком светилась размытыми кругами фонарей.

– Мам, как сушат яблоки?
– В русской печке, наверное.  А что тебе?
– Можно, засушим? – Мальчик достал из кармана куртки большое желтое яблоко.
– У нас-то откуда печка?  Плита газовая.
– А в плите нельзя?
– Что тебе вздумалось его сушить?  Красивое какое…  Где ты взял?
– Подарили.
– Кто, отец дьякон?
– Нет, тетенька.  Женщина одна.
– Какая женщина?
– Худая такая.  В платке.
– Я, вон, тоже в платке.  И худая.  Вся церковь, считай, в платках.  Ты не попрошайничал ли?
– Не-е…  Я ей сказал чтоб она не разговаривала.
– Да ты что?  Взрослым замечания делать!  Господи…
– Сама же всегда говоришь: “Если с терпением и вежливо…”  Вот я терпел, терпел, а она все бу-бу-бу, бу-бу-бу.  Дед Матвей стал канон читать, и ничего не слышно.  Я ей сказал очень даже вежливо: “Пожалуйста, не разговаривайте. Слушайте канон. Кончится всенощная, тогда будете разговаривать”.
– Она тебя, небось, за ухо?
– Нет, пошла куда-то.  К свечному, кажется.  А как первый час стали читать, все пошли к иконам прикладываться, смотрю, она опять идет.  Подходит ко мне и яблоко дает. И говорит: “Прости меня, сынок, если я не так что сделала”.
– Ну, а ты что?
– Что я? – мальчик как-то по-взрослому передернул плечами. – Бог простит, говорю, и вы меня простите.

Мать отвернулась. Дождевая влага ложилась на веки, ресницы, пробиралась в глаза.  Держась за руки, обошли лужу с отраженными лодочками фонарей.

– Мам, так что?  Яблоко засушим?
– Яблоко-то…  Ты знаешь что… – голос матери звучал растерянно; казалось, ей трудно вспомнить, о чем шла речь. – Не все сорта можно сушить.  Загниет, жалко будет.  Ты лучше его отцу подари. И разскажи по порядку. Он все мучается, что ему замечания делают… И яблоки он любит.

Иеродиакон Макарий,
гор.Иваново

Не забывайте присоединяться к Pravda.Ru во ВКонтакте, Telegram, Одноклассниках, Google+, Facebook, Twitter. Установи "Правду.Ру" на главную страницу "Яндекса". Мы рады новым друзьям!

В московском Доме кино прошел показ фильма "Теснота" режиссера Кантемира Балагова. В нем молодым режиссером подробно смакуются кадры казней российских солдат во время чеченской кампании.

Казни русских солдат получают высшие премии Запада и России
Комментарии
Те же и Израиль: США готовят второй акт войны в Сирии
Те же и Израиль: США готовят второй акт войны в Сирии
РПЦ поставит точку в количестве браков россиян
Те же и Израиль: США готовят второй акт войны в Сирии
Украина возвращается в состав России
Ученые рассказали о странной находке на островах Земли Франца-Иосифа
СМИ раскрыли причины задержания Керимова во Франции
Украина возвращается в состав России
Украине могут перекрыть кран евродотаций
Яков Кедми: почему Россия прячет правду о своей истории?
Порошенко грозит не ехать в Брюссель из-за непризнания амбиций Украины
Как может распасться Россия
Путин: все предприятия страны должны быть готовы к войне
Московскую делегацию не пустили в Молдавию, придравшись к формальности
Украина возвращается в состав России
Казни русских солдат получают высшие премии Запада и России
Казни русских солдат получают высшие премии Запада и России
Яков Кедми: почему Россия прячет правду о своей истории?
Пусть плохой, но наш: Совфед пытается вернуть Керимова
Стали известны подробности массовой резни в бразильской тюрьме "Монте Кристо"
Как может распасться Россия