Автор Правда.Ру

В гостях у Сергея РУССКИХ: Сергей Наговицын, все не в пользу жизни

Продюсерский центр Сергея Руских представляет главы из неопубликованной книги "Легенды русского шансона"...

Судьба, разбитая в дугу,
Закрыта на засов железный.
Я от нее не побегу —
Да потому что бесполезно.

Я не могу назвать его Серегой: всего один раз по телефону слышал его голос, кассеты не в счет. Мы договорились с ним о том, что в следующий его приезд в Москву встретимся, поговорим для этой главы. Он должен был живым в ней появиться. Теперь поздняк метаться: жизнь — не компьютер; "мышку" за хвост дернув, не воротишь ее. И оказалось: двум смертям в одной книге — бывать.
Дальше было б, наверное, так, если б по человечеству:
...Мы (Полотно, Круг, "Амнистия", Игорь Герман, еще человек 10 поющих в этом жанре людей и я с ними) едем в Пермь, где жил Сергей Наговицын, где все помнит о нем и плачет, — на его сороковины. Он находился в этом уральском городе с семьей — женой и крохотной дочкой. Здесь зарабатывал средства к своему существованию, здесь писал свои песни. Он никуда не собирался переезжать из родных мест, но ему пришлось бы, если бы его жизнь длилась дальше. Ибо пророчили ему славу. Она и пришла — его не оказалось.
...Если б по человечеству: быть бы в Перми большому концерту в память о нем. Но за неделю "свинтили" концерт, как в лучшие подпольные годы, отцы города. Говорят, будто испугались какого-то "сходняка". Я был в Перми в 1991-м. Здание местного КГБ, огромное, как крепость, почему-то сейчас мне вспомнилось. Пермская интеллигенция показывала его мне как одну из достопримечательностей.
Власти решили правильно, а если и не они сами, то советники по имиджу подсказали: надо себя под силовиком чистить, чтобы плыть в демократию дальше. А "братковская" тема "нынче что-то не звучит", как точно подметил Трофим. Или не велено ей звучать?
...Постановили, и хрен с ними! Не в этом дело. Сергею-то Наговицыну их решения и постановления уже — ничто. Он и при жизни-то, по словам знавших его людей, немногословный, негромкий парень был. С ухмылкой смотрит он на меня с обложки альбома "Дори-дори":
"Ну, слушай-слушай... При жизни-то особо не удосуживался. "Токарев, Толян Полотно — они понятно зачем здесь. Они — история, люди именитые. А меня-то за что в свою книгу волочешь, за то, что умер, что ли?"
"За то, что жил, — отвечаю, — пережил и дальше хотел, но не смог продолжаться. За то, что хорошие песни пел, да не допел. За стихи да за птиц твоих строчек: сизарей да снегирей, что слетаются теперь на твою могилу. Весной вот ласточки будут..."
undefined "...Там по периметру горят фонари
И одинокая гитара поет.
Туда зимой не прилетят снегири,
Там — воронье..."
Не горят фонари по периметру Закамского кладбища: некого прожекторам сторожить.
"...А воронье все — пусть на том берегу Камы, в Перми остается, у Большого дома...
...За то написал я про тебя, Сергей, что, неживой уже, здесь, в книжке моей жить будешь, а значит, тем, кто любил твои песни, легче тебя помнить будет...
И за то, что умер ты, Сергей — тоже тут оказался. Ты умер — всем работа: бабки на тебе делать! Недавно купил в ларьке враз 3 твоих альбома, а продавец и не удивился даже — влет ты идешь, после смерти-то.
Прости, Сергей. Я правду тебе сказал, да упокоится твоя душа в лучшем из миров."
И вот теперь думаю я, грешный, мысль странную: неужели, для того, чтобы стать легендой "русского шансона", певец, которого при жизни слушали вполуха, не желая найти то, что, якобы, таилось ( а на деле было ясно и прозрачно) — неужели он должен умолкнуть на веки вечные?
Что осталось нам теперь? И все, и почти ничего. Не поговоришь с ним, так хоть вслушаешься. Он успел записать 5 альбомов: два из них — "Городские встречи" и "Дори-дори" - дворовой тематики; следующие три — "Этап", "Приговор" и "Разбитая судьба" - резким броском этой самой судьбы, тюремно-лагерными получились. Вот и слушай, размышляй над тем, что ему было отмеряно — в жизни и песне.
Я верю в магию чисел. Черновик этой главы начался в какого-то лохматого года ежедневнике на месте, соответствующем 20-м числам декабря. Именно на месте — сами странички отсутствовали; вероятно, там было записано что-то, не имеющее отношения к этой книге, и я их попросту вырвал. А в двадцатый день последнего декабря 1999 года после третьего подряд (!) концерта в городе Кургане Сергея Наговицына вырвал из жизни сердечный приступ.

С покойным Юрой Барабашем — Петлюрой — я сколько-то, но был знаком. И когда писал о нем, каким-то неведомым мне нервом чувствовал, будто он где-то рядом: смотрит, читает — ему небезразлично его посмертное продолжение. Сергея же я не знал вообще; повторюсь, лишь минуту говорил с ним по телефону. А тут еще загадочным образом исчезла кассета, куда Анатолий Полотно записал для радио разные речи земляков-пермяков: Сергея Русских, Игоря Германа, Сергея Камы, Феди Карманова и — Наговицына Сергея в их числе. "У меня никогда ничего важного не пропадало, а тут такая потеря!" - удивленно говорит в трубку Полотно. Разговаривали мы в день сороковин Сергея — 27 января. Словно его душа не хотела, чтобы о нем писали, пока она еще рядом: "Уйду совсем, а там делайте, что хотите".
Я верю в подобные удивительные вещи, ведь, иначе, если не верить, то как же тогда жить?

*****

"Успокоится душа,
До свиданья, кореша!
Ветер — скользом.
Автоматчики в ПШ,
И котлы чуть-чуть спешат —
Все не в пользу!

Кумовой рукой махнет,
И на волю упорхнет
Сизый голубь,
Ну, а молодость нырнет,
Ну, а молодость нырнет
Камнем в прорубь."
Спрашиваю себя: откуда у простого уральского парня из пермского пригорода Закамска такие образы, такие языковые перлы: "ветер — скользом", "все не в пользу"? И ведь это все его, даже не находки — найти, подобрать можно то, что уже где-то лежало, — а изобретения. Хоть весь "русский шансон" перерой — нет такого новояза ни у кого. А может, не там надо искать, а у старых блатарей на кичах?
Проекция судьбы Сергея Наговицына на нары — вот суть его последних трех альбомов. Именно проекция, а не сама судьба... и тут пусть пока будет тайна.

...Ищут, пытаются найти сгинувшую кассету, а я продолжаю писать, что могу. Мне остались, в основном, воспоминания - жены Инны, земляков-певцов, и первые среди них — слова Анатолия Полотно. (Организовать концерт памяти Наговицына — его идея. Сразу же в Перми не получилось, но удалось в годовщину в Питере: в зале был переаншлаг.)
"Мне кажется, что есть какая-то высшая инстанция, которая дает возможность человеку остаться красивым, только когда он умирает молодым. Сергею не было и 35-ти лет, но он успел сделать достаточно".
"Сгореть красиво, умереть молодым!", "Я никогда не стану старше!" - почему-то вспоминаются мне древние рок-н-ролльные лозунги. Так оно и есть. Смерть сделала его легендой раньше, чем жизнь. При жизни он предпочитал скромно стоять в тени более раскрученных представителей жанра. В Москву, где живет его сестра, не сильно рвался, хотя и посвятил ей "Столичную". Боялся потеряться в огромном городе или не выдержать его ритмов. Четыре из пяти его альбомов вышли далеко от основных центров звукозаписывающего бизнеса — на Урале.
"Серега, конечно, был городским человеком, — говорит Анатолий Полотно, — но городским по-своему. Он жил в маленьком пригороде, где почти все друг друга знают. Там свой уклад, похожий на деревенский. С одной стороны, люди в таких городках, на мой взгляд, чище; отношения попроще, но... Не разглядели там Сергея".
Да и у собеседника моего с Пермью не сложилось. Край, привыкший снисходительно относиться к собственным природным богатствам, и на таланты свои смотрел поверху: "Может ли из нашего города быть что доброе? Настоящие "звезды" - они в Москве зажигаются. У нас в Закамске, на нашей улице тоже какой-то пацанчик с гитарой живет, но разве это настоящий артист?!" И признавали своего лишь тогда, когда его слава из столицы обратно прикатится... А Сергей, он-то как раз отдавал должное той улице, где он вырос и жил:
undefined "Улица, улица, улица...
Перехлесты дворов.
Старый на лавке прищурился,
"Здравствуй, дед! Как здоров?"
Сердце болит и волнуется
За лихие дела.
Улица, улица, улица...
Ты меня родила."

"Я-то ладно, у меня родня поющая была, опять же — цыгане рядом, — говорит Полотно. — Но Серега-то как в это дело попал? У него, насколько я знаю, никто из предков не пел и не играл. Откуда у него взялась эта непоколебимая уверенность в том, что он должен сочинять и петь? Не имея музыкального образования, только на улице, взяв в руки гитару, пацан мог как-то о себе заявить. Он и заявил — на всю Россию".
Сергей Наговицын был (теперь уже) по отношению к Анатолию Полотно исполнителем следующего, младшего поколения. Но у этих двух людей обнаруживается множество точек пересечения, пусть рассеянных во времени лет на 10, но все же сконцентрированных — географически — в Перми. Танцплощадками ее ДК, улицами и площадями, кабаками, боксерскими секциями и одним и тем же кружком музыкальной самодеятельности Балатовского ПТУ — Наговицын и Полотно уже были накоротке, задолго даже до заочного знакомства.
Много лет спустя, уже встретившись с Сергеем, Анатолий узнал от него, что через некоторое время после того, как он перестал вести в ПТУ ансамбль, его руководителем стал Наговицын. Удивился Полотно и обрадовался: хоть и петляли их тропки, но нет-нет, да и пересекались. Только сами они до поры о том не ведали. Но, как говорят, мир тесен. Вернее, прослойка узка. Люди слева и справа туда не полезут — без четко очерченных перспектив, ради музыкального энтузиазма, по наитию.
"Не исключено, — размышляет вслух Анатолий, — что я видел и как Серега — парнишка тогда еще — начинал заниматься боксом. А я тогда покидал секцию. Потом, когда мы с ним встретились уже как два автора, нашлись и общие знакомые той поры — люди, в основном, моего поколения: тренер, зав. клубом..."
"Значит, у нас с тобой один и тот же человек был", — как, с теплотой воспоминания, говорил один из героев Андрея Платонова.
Наговицын не мог не услышать первых песен земляка: "Стрелку", "Жмеринку". Ну, а когда из Москвы на виниловом диске принеслись "Ленька Пантелеев" и "Черное море", наверняка порадовался Сергей за зему да и сам укоренился в желании быть не хуже: "Значит, можно и из нашей Перми подняться! Вон, у Толяна как получилось!" Лет через 5 отболевший "Миражом" последователь и ученик Полотно и Новикова сам вызвал неподдельный интерес учителей. Одного-то уж точно.
...Анатолий Полотно не исполняет чужих песен. Кроме одной — "Девочки-проказницы" Сергея Наговицына, которая появилась в 1997 году в "морском" сборнике "Лоц-мэна".
"Эта вещь — с самого первого альбома Сергея, говорит Анатолий. — Уже его ранние работы мне нравились. Известно, что у меня навалом разного рода "морских", речных" и иных песен, так или иначе связанных с водной стихией. Я не ощущал недостаток материала, когда составлял свой альбом "Морские песни". Но услышав Серегину "Девочку-проказницу", подумал: "Одной моей песней больше, одной меньше... — какая разница? А тут у моего земляка — шлягер чистой воды. Неплохо было бы, чтобы о нем узнала Москва. Дай-ка попрошу ее у Сергея..." А он не возражал. Вот здесь, у меня на кухне, мы с ним сидели, спорили об этой песне: я хотел кое-что переделать в тексте — так, как я видел. У него:
"Девочка-проказница, королева пристани.
Девочка-проказница, платье серебристое.
Девочка -проказница, капля утра раннего.
Девочка-проказница душу мне поранила."
Я как-то не мог понять эту его каплю, к чему она. И двигал свою тему: "...свежесть утра раннего..." И продвинул-таки..."
Так авторский игриво-романтический образ девочки-проказницы, капельки-"капитошки" из мультика, у Анатолия Полотно стал просто романтическим.
2 года Полотно неустанно твердил хозяевам звукозаписывающих фирм: "Посмотрите на этого парня. Из него вырастает будущее жанра". И никому в страшном сне не могло привидеться, что будущего не будет в следующем, таком близком — его — столетии.
Полотно спел песню Наговицына первым. Но "Девочка-проказница" оказалась не последней работой Сергея, заинтересовавшей других исполнителей "русского шансона". Слава Медяник и Федя Карманов, например, внесли свою лепту в то, что лирическую композицию "Кабакам — кабачный дым" стали часто исполнять в ресторанах. Прозорливые составители сборников уже тогда могли смело включить ее в какой-нибудь "Архив ресторанной музыки, том №....". И по поводу этой песни у Полотно с Наговицыным был кухонный спор. Анатолий считал, что слово "кабачный" здесь не к месту — "торчит как-то, что ли? Уж лучше что-то одно: либо "кабацкий", либо "табачный"". — "Да нет, — отстаивал свое видение Сергей, — я в словаре этот вариант видел — старый; сейчас уже так не говорят".
undefined "Кабакам — кабачный дым,
Птицам — высь раздольную.
Благодать и мир — святым,
А закрытым — вольную.
Пацанам — красивых снов,
Павшим — неба царского.
Девочкам подать любовь,
А братве — шампанского!"
Конечно, Сергею Наговицыну приходилось петь в кабаках, но не так много, не так часто, чтобы это стало работой, школой, как для Анатолия Полотно. Но количество здесь, к конце концов, не так важно. Главнее — настроение, атмосфера, дух кабацкий, без которого никто бы не обратил на "...Кабачный дым" внимания в ворохе ресторанных шлягеров.
А вот как успел Сергей Наговицын на зоне побывать, чтоб его и в лагерной песне признали — ведь, говорят, он не сидел ни разу? Из-за какой колючки подглядел это, перекрестно зарифмовав в рефрене рваные восьмистрочия:
"Я на волю, как из клетки,
Сизым голубком.
Ночью красные ракетки
В темно-голубом.
Хороводит ветер верный —
Лето за горой.
Не последним и не первым
Я вернусь домой..,
Я вернусь домой.

Дым
Стопками,
Пыль прожженная летает.
Ты,
Сопками
Окруженная, святая.
Угольком
Щелкнет в обморок судьба.

Снег
Упадет
Ожерельем над тайгою,
Смерть
Украдет,
Выпьем, дело молодое.
Табаком
Да вареньем по губам."

*****

...Это случилось несколько лет назад в новогоднюю ночь на пустой в тот час дороге. Сергей Наговицын летел на своей машине по какой-то надобности. В Новый год все приходится делать бегом — мало ли кого поздравить забудешь или в гости непременно заскочить надо... Когда фары и внимание выхватили из темноты какое-то препятствие прямо по курсу, было уже поздно. Он вошел в перегородившую дорогу аварию третьим, превратив ее из мелкой в крупную, говоря гаишным языком. Двое водителей, оставив на трассе машины с выключенными огнями, тут же, не отходя, разбирались, кто прав, кто виноват. Сергей, врубившись в скопище людей и техники, смертельным исходом подвел черту — не в свою пользу. Приехала ДПС, вызвали экспертизу. Та определила: нетрезв был водитель Наговицын в Новый год — и это решило дело.
Мне трудно представить, что творилось в нем после аварии. Хотя какие-то сантиметры дороги и секунды времени, порой отделяли меня от того, чтобы оказаться в его шкуре. Но "почти" здесь не считается, "почти" превращает сантиметры в километры, а секунды в часы. И как бы и не было ничего особенного страшного в твоей жизни: ну, стукнулись, разобрались и разъехались. А Сергею Наговицыну пришлось стать, пусть и невольно, виновником гибели человека... Был на нем грех , не было — не нам судить. Смерть уравняла их — Сергея и того автомобилиста. А при жизни тремя судами был судим: Божьим, человеческим и внутренним. (Неожиданно вспомнился модный, но бездушный, формалист Пелевин с его внутренним прокурором, адвокатом и ментами.) К какому условному сроку приговорил себя Наговицын — неизвестно. Но отмерян был ему на отбытие этого срока ровно один альбом: "Разбитая судьба" - "Судьба, разбитая в дугу..."

"После смерти Сергея, — говорит жанровый исполнитель Игорь Герман, — некоторые стали связывать все три его "блатных" альбома — "Этап", "Приговор" и "Разбитую судьбу" - с, якобы, неким духовным, что ли, уходом его на кичу после аварии и всего, что за ней последовало. Но это не так. Серега в наш жанр пришел задолго до столкновения на ночной дороге. Пришел совершенно сознательно, чтобы петь о настоящем, о том, что попса, с которой он начинал, уж точно дать ему не могла. И хоть сам он не из числа бывалых, но чувствовал, как никто, существо человеческое. Умел сказать, спеть, как надо. Вот, говорят, спился Наговицын, подорвал здоровье напрочь. В запое мог ничего не есть — только пил да курил. После пьянок мне приходилось видеть его лицо в шрамах... Да, бухал конкретно, с конкретными людьми: братвой, бичами, колдырями — не гнушался битыми жизнью. Жуткая мысль, но, возможно, не будь этого пития, он не написал бы своих золотых песен".
"Ругали мы его с Михалычем (Германом — Р.Н.) за пьяные дела, а что толку? — вспоминает еще один поющий земляк Наговицына Сергей Русских (Север). — В конце концов, я ему даже запретил звонить мне под киром. Как-то проездом в Москве все-таки телефонирует с Арбата: мол, я в городе, давай встретимся. Я прошу передать трубу его клавишнику, который тут же, рядом. Спрашиваю: "Серега бухой?" - "Да, бухой". Все. Так мы и не встретились. А через полторы недели его не стало.
Серьезные люди были в курсе его одержимости демонами по киру, пытались вылечить, заряжали хорошую клинику и, любя Серегин талант, смотрели на "косяки" сквозь пальцы. В самых криминальных коллективах Серега чувствовал себя уютно — как минимум морально. Но года два назад чудачества ему боком вышли: весь в шрамах ходил — так, сам по себе хулиганил. А по большому счету он во все эти братковские дела не лез, а если и вмешивался, то на уровне: кто-то что-то не то ляпнул, кто-то не понравился и т.д. Нас с Игорем он все-таки, видимо, уважал, раз прислушивался, советовался, что и как делать в шоу-бизнесе. К Герману вообще относился, как к старшему брату... Но в последний год жизни бесы его уже оседлали и вовсю погоняли".
"С бесами тут не все понятно, — сомневается Игорь Герман. — Мне кажется, Наговицына постигла высшая кара за невольное лишение жизни себе подобного. И похоронили его, некрещеного, без отпевания. Для меня это было, как обухом по голове, потому что и после смерти душу можно спасти, надо только молится за нее, но как?! Ведь некрещеная же! Остается лишь уповать на милость Всевышнего к артисту, затронувшему своими песнями души обездоленных. Наверное, прибрав человека в 31 год, он у себя ему место уготовал, а не там, где души горят".

...О том, что случилось с Сергеем Наговицыным после той аварии, в Перми говорили разное. И что под амнистию попал, потому и не ушел на зону. И даже, будто местная братва заплатила кому надо 8 тысяч долларов — все равно, что 80 в Москве. Потом, мол, Сергей с пацанами полностью рассчитался. Но не его, говорят, это мысль - откупиться от приговора. Он здесь был ведомым авторитетными почитателями... И пил он, якобы, как пел — без удержу, оттого и сердце отказало. Все это касалось лишь бренной физической оболочки — ей могло быть холодно и голодно на зоне. А душа его сразу же после аварии стала жить на всем казенном. Перед самым концом она, правда, вернется домой, к друзьям, и отогреется немного.
Из последнего "кухонного" разговора Анатолия Полотно и Сергея Наговицына в 10 числах декабря 1999 года:
С.Н.: "Так сейчас мне тепло, так кайфово... Ребенок, наконец, родился — дочка. (До этого сын родился семимесячным, не выжил.) Альбом ("Разбитая судьба" - Р. Н.) попер, концерты пошли. Суды эти бесконечные закончились... Да не надо мне, Толь, денег на "тачку", убери — у меня есть!"
"Где выступаешь?" - спросил его тогда Анатолий.
"Да в Кургане у меня концерты". — "А, Курган, знаем!"
В этом городе в свое время состоялся первый большой выездной концерт Полотно. В гастрольном маршруте Сергея Наговицына этот пункт стал последним.
...Сергей взял свою сумку — там у него была передача кому-то на зону в Соликамск — и уехал в аэропорт. Это была их последняя встреча.

"Вот, говорят, пил, себя не щадил, и потому сгорел человек, — размышляет Анатолий Полотно. — Горел ли он? Да, но не тем факелом, что бьет вверх на три метра, а тепла от него — никому. В Сереге был русский огонь. От него жар изнутри шел, как в хорошей печке от дров. Он не колотил себя в грудь, не кричал, что дико занят. Прост и доступен был. И говорил он по-русски — скупым мужицким языком, обтекаемо и, в то же время, емко. Позвонит бывало: "Толян, ну ты в курске?" - "В каком Курске?" - "Ну, в смысле, в курсе: я же тут альбом выпустил!"
"По последней работе Сергея — "Разбитой судьбе" - я отчетливо понял: этот парень ближе всех нас, людей этого жанра, подошел к черте сегодняшнего дня. Рок не допускает таких вещей. Такого четкого, неразмытого, явственного видения и осознания этой жизни".

"После несправедливо раннего ухода Сергея Наговицына, — говорит Игорь Герман, — название альбома сделалось как бы исчерпывающим в своей емкости для всей его жизни. Между тем, автору имя егодетища виделось куда более оптимистичным: "На свиданку". Но выпускающая фирма "Мастер Саунд рекордс" выбрала для всего альбома название другой песни — "Разбитая судьба". Сереге это не очень понравилось, но свой гонорар за эту работу он уже получил, поэтому в бутылку не полез.
Какая разбитая судьба? Кто сказал? Да, слишком рано Сергея не стало. Но жить-то он умел и делал это красиво. Анекдоты травил так, что я ржал, как конь. Широк был душой, с бабками расставался легко. Помню, как-то мы с ним шли в гости к его тренеру по боксу, который, перебравшись в столицу, жил где-то в районе Нового Арбата. Серега прихватил с собой бутылку какого-то дорогого бухла, рублей за 400. "Михалыч, да разве это те деньги, которые мы должны считать? — говорил он. — Ведь у нас еще все впереди". Наговицын всегда надеялся на то, что запишет еще не один альбом. А осталась после его смерти одна-единственная заезженная рабочая кассета, куда они с Эдиком Андриановым скидывали то, что Сергей напел под гитару. Песни 3-4 там есть. Все".
"...Все впереди..." Сергей Русских, напротив, рассказывал, что, незадолго до смерти, у Наговицына откуда-то возник страх, что очередная песня может оказаться последней. Однажды, они ехали вместе в Пермь поездом. (Точнее, по просьбе авторитетных поклонников, один Сергей сопровождал, транспортировал другого до дома.) "Мы с ним ехали в разных вагонах. Разошлись спать, вдруг, в 2 часа ночи он рвется ко мне в купе, будит всех: "Вот, послушай, я тут песню написал!"

"Когда Сереге случалось заработать денег, он тут же кайфово их и тратил, — вспоминает Герман. — Отвязывался так, что ему было все равно, где петь, перед кем. В кабаке, где работал Фара Карамов (скрипач Анатолия Полотно, он же — исполнитель "русского шансона" Федя Карманов — Р.Н.), один вылезал на сцену и начинал танцевать. Я ему: "Серега, ты что, о..ел?" А он: "Да мне пофигу, Игорь. В кайф мне, понимаешь?!" Но такое случалось после трех стаканов водки, естественно....Накосорезить по пьянке он мог, причем, по беспределу. Помню, в ту осень, когда в Москве взрывали дома, я, Русских — он тогда не пил — и Наговицын встретились у меня дома. Посидели, выпили... Стали расходиться, залезли в мою машину, стоящую у подъезда, сидим курим. Вдруг вижу в зеркале: участковый мой приближается, с которым у меня по жизни нормальные отношения. Думаю: надо выйти, поздороваться со старшим лейтенантом — когда я с ним познакомился, он еще в младших ходил... Стою с участковым у машины, разговариваю за жизнь, за террор. Неожиданно из-за опущенного стекла высовывается Серега: "Слышь, сержант! А у меня тут пушка!" Тот мне: "Игорь, это кто у тебя там такой борзый? Я его сейчас в клетку закрою!" - "Да нет, лейтенант, это уважаемый человек, артист, просто выпил немножко". А Сергей опять за свое: старлея до сержанта опускать да пушкой выдуманной грозить. Ну, мы с Русских, дико извиняясь перед участковым, затащили Наговицына в подъезд. Лейтенанту пообещали назавтра спровадить "уважаемого гостя" домой в Пермь. А наутро, когда вправлял Сереге похмельные мозги, он только смущенно бубнил: "Ну, ты, Михалыч, на меня наехал, ну, наехал..."
Наверное, он до конца ощущал себя "звездой", лишь когда бывал подшофе. А трезвый — тише воды, ниже травы. Увидев наше с ним черно-белое фото, где мы оба сняты стрезва, он только и смог произнести удивленно: "Ну, Михалыч, мы здесь прямо как модели!" У него как раз только-только дочка родилась, и он поспорил с "курганскими" на ящик "Хеннесси", что год не будет бухать. С Женечкой на фотографии он — ну, чисто, ангел: умиротворенный такой, улыбается. "Вот, — говорит, — у меня в коляске лежит Евгения Сергеевна — кандидат медицинских наук!" - "Почему не доктор?" - спрашиваю. — "Ну, Михалыч, доктор — это слишком круто. А вот кандидат — самый сенокос".
Но не дожил он до этого кандидатства, мудила из Нижнего Тагила. И слова его про медицинские науки теперь злой какой-то иронией кажутся — не спасли они его, науки эти. И жене Инне, которая сдерживала его, как могла, до рождения ребенка сопровождая во всех поездках, это не удалось. Врачи незадолго до смерти Наговицына предупредили ее: "Все, Сергею пора завязывать. Совсем". Он вроде бы послушался, лег в больницу, но тут "челябинские" звонят, напрягают Инну: "Вот, Серега обещал концерты". Она была резко против. Но Наговицын привык держать слово. И он поехал в свою последнюю гастроль...

Я плакал и костерил его последними словами в то утро, когда его теща Виолетта Павловна позвонила и сказала, что его больше нет. Слушал весь день кассету с его песнями и думал: ну, никак не должен он был уходить так рано".

*****

Альбом "Разбитая судьба" стал струей свежего ветра в затхлой атмосфере конъюнктурного "шансона". Эксперименты с электронным звучанием, синтез танцевального ритма и "специфического" текста — все это уже переварено жанром не раз — и по большей части неблагополучно. (Все-таки блатная песня — это "живая струна", как назвал один из своих альбомов Михаил Круг.) А у Наговицына в "Разбитой судьбе" получилось! Электронные инструменты сочетаются с синтетической хрипотцой голоса идеально, и эта гармония — заслуга аранжировщика Эдуарда Андрианова. Андрианов был для Наговицына примерно тем же незаменимым человеком, каковым является для Полотно Сергей Кама, композитор и певец, кстати — земляк тезки.
"Сергей Наговицын... Где-то в середине 90-х я впервые услышал это имя, вспоминает Кама. — Я в то время уже перебрался в Москву, в родной Закамск лишь наведывался, правда довольно регулярно. Вдруг слышу: новый поющий земляк появился — прибавился к незыблемой пермской четверке или пятерке более или менее известных исполнителей. Составляли ее Полотно, Герман, Русских; свою раннюю группу "Шоколад" и себя самого, как автора, могу еще присовокупить... И вот — Наговицын. Парень из Закамска... Мне стало жутко приятно: как же, не то, что земляк — жили мы с ним рядом! Я-то постарше был, но начал припоминать дворовые ватаги, где он обычно верховодил — лобастый такой, сразу в глаза бросался. Сразу захотелось послушать его песни. Но — странная вещь: в Перми эти записи было тогда не достать, а в Москве — пожалуйста! В родном городе лишь один раз, в ресторане "Юбилейный", его песню слышал — с магнитофона крутили.
Потом, уже в Москве, в ГЦКЗ "Россия", Толя Полотно собрал все наше поющее землячество, посидели мы хорошо... Тогда я с Сергеем и познакомился. Не могу сказать, что мы сильно сблизились после той встречи. Какого-то общего круга знакомых у нас не оказалось. Я постоянно в Москве, он — в Перми. (И в этом, кстати, его феномен: человек стал известен, не тусуясь в столице.) Единственным связующим звеном был Толя. А когда я в Пермь приезжал — к своим, к близким — особо в местную жизнь не интегрировался. Парадокс: сам в прошлом кабацкий музыкант, не люблю кабаки, застолья и прочие шумные дела. Поэтому даже со старыми приятелями лишний раз пообщаться не удавалось. Но работали с Сергеем наши, закамские, ребята: Эдик Андрианов, Игорь Гусев, Мансур, с которым мы делали "Шоколад". Последний альбом очень сочным у них получился. А тексты песен просто изумительные, язык какой! И ведь это парень с соседней улицы написал такое, а не выпускник литинститута.
С тех пор, как я узнал о существовании Сергея Наговицына, постоянно "выхватывал" из сборников какие-то его новые вещи. И всегда удивлялся — его и ребят смелости в прокрустовых рамках "русского шансона"".
"Вот, — думаю я, — и Сергей Кама считает, что песни Наговицына — не рядовой трехаккордный "блатняк", слишком много там экспериментальных "фишек". Тот же "Этап", очень похожий на музыку рэггей:
"Мендельсоновские дела
Напевает колесный стук:
Взяли прямо из-за стола,
Измарали в крови фату.
Помню только скамью и суд,
Помню, дождик все "кап" да "кап",
И теперь мой душевный зуд
Утешает родной этап.

Спят котлы и фонарики в спецвагонах,
Автоматы в служебниках,
Пацаны — им по 20 лет — в погонах
И друзья их в ошейниках.
Только мне не до сна: вспомнил мать, Иринку,
Вспомнил яблоню у реки,
И бегут в голове моей картинки,
И бегут километрики."

"С возрастом я стал приглядываться, прислушиваться к знакам фортуны, — говорит Сергей Кама.- Наверное, я, по меньшей мере субъективен, но мне кажется, что Сергей Наговицин в какой-то момент испугал саму судьбу: слишком хорошо пошли у него дела, когда он все-таки вышел из внутреннего кризиса после той аварии. Может быть, некими силами высшего порядка ему было предопределено и дальше нести этот крест? И, увидев, как быстро он оправился, пришел в себя, они решили, что это повредит его душе, и внезапной смертью спасли его самого и его семью от еще более ужасных испытаний?
Судьба не терпит дисбаланса. Кто-то говорит, что Сергей внезапно был вырван из жизни. Я считаю, что таким образом восстановилось равновесие в высших сферах".

...На отдаленном Закамском погосте спит вечным сном в одной могиле с сынишкой и бабушкой Сергей Наговицын... Зачем? Почему так? "...Не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии..." - вспоминается Евангелие от Иоанна. ...Спят они: весна, лето и осень жизни — все вместе... Крепкие, раскидистые зеленые ветви деревьев летом, зимою — черные птичьи лапы, веники-метелки с шишками будущих почек. А какая-то из них не распустится по весне... Но мне не хочется верить, что там, где сейчас пребывает Сергей, царит вечная стужа.

*****

P.S. с Инной Наговицыной

...Женечка, их с Инной желанный ребенок, каждый день напоминает ей о Нем. Ради этой крошки ей теперь приходится жить. "У девочки даже родинка появилась на теле там, где у Сереги была, хотя родилась малышка без нее", — говорит в трубку из далекой Перми Инна Наговицына....Она говорит, говорит, говорит, я механически фиксирую и думаю про себя: а ведь они, Наговицыны, люди не от мира сего. Сергей-то был точно.
Серегой, Сергеем она называла его только когда была чем-то недовольна, сердилась.
"...А так все тупье, да тупье. Однажды мы затеяли строить баню на даче. На даче, о которой местные журналисты написали как о каком-нибудь загородном коттедже. Да нет, обычный у нас домик, на родительском еще земельном участке. Ну, и Сергей стал спрашивать меня, где что в бане должно быть. "Тупье ты, — говорю ему, — ты же мужик, что у меня спрашиваешь — сам должен знать".
...Договора на песни Серега обычно подписывал, не читая. Со свердловской фирмой так было. Ну, не вникал он во все эти пункты 2.1 и 3.2. Ерунда, мол, говорил. Помню, как-то посоветовала ему трудовые книжки наши куда-нибудь пристроить. А он мне: "Да зачем? До пенсии еще дожить надо".
...А пенсия оказалась нежданно скорой — та, которую выписали Женечке за отца. И составляет она не смехотворную — это слово тут неуместно — а страшную сумму в триста рублей. "Вы бы видели, как мы живем, — говорит Инна. — Нищета в "хрущобе". И жалуется, жалуется, жалуется и от этих жалоб некуда деваться. Так оно и есть: не принесли пять альбомов и по меньшей мере один сборник больших денег их создателю. Он жил здесь и сейчас, весь был в сегодняшнем дне, чуял его суть. И не верил в грядущие суперприбыли, раздавая вместе с женой первый альбом — "Золотку", "Городские встречи", где она ему подпевает, — в пермские киоски звукозаписи.
"Мы с ним привыкли полагаться только на себя, — говорит Инна. — Вокруг многие почему-то думали, будто у Наговицына куча денег, раз продаются кассеты с его песнями. Особенно это сказывалось во время этого бесконечного суда. Серега и в самом деле нашел деньги, вернее, наскреб их, но — сам. Ни о какой "братве" тут речи нет. В суде еще удивлялись, почему не дали срок: от трех до пяти лет... А ведь Сергей оплатил похороны погибшего в той аварии человека! И, на самом деле, он не сбивал его, а врезался в "Волгу", стоявшую без огней на встречной, его полосе. И того водителя ударило его же машиной.
Как он переживал тогда, лучше не вспоминать... Он же кошек, собак бездомных подбирал; три года у нас собака парализованная жила, он ей сам каждый день уколы делал, а здесь человеческая жизнь!
Я все удивлялась, как Серега сам-то жив остался. А он мне: "Значит, не пришло еще мое время". Но то была лишь отсрочка. Я почему-то всегда думала, что умру раньше него, а вышло наоборот".

*********************************************************************

ПРИЛОЖЕНИЯ

Фрагментарная стенограмма передачи пермского "Авторадио" "Клуб Рашн Дэнс", где Сергей Наговицын отвечает на вопросы продюсера Андрея Шмурая. 1996 год.


А.Ш .:...Не тянет перебраться в столицу?
С. Н .: Я думал об этом. Конечно же, Москва — это музыкальная монополия, центр шоу-бизнеса. Но все равно, мне пока рано там появляться. Я хочу поднять музыкальную цивилизацию здесь, в Перми; хочу привлечь внимание коммерческих структур к российской провинции...
А. Ш .: То есть, вначале искать таланты в провинции, а потом выводить их на какой-то уровень?
С. Н .: Да. Ведь люди московского шоу-бизнеса, в основном, — выходцы из глубинок. Но в столице они находят себя.
А. Ш .: Как считаешь, сможешь занять там свою нишу?
С. Н .: Думаю, что да, потому что материал уже накоплен богатый, да и опыт есть. Мне кажется, что в Москве у меня проблем не будет.
А. Ш .: Сергей, практически каждый год ты выпускаешь новый альбом. Не боишься ли в один прекрасный день растратить свой творческий потенциал?
С. Н .: Пока у нас есть такая жизнь, найдутся и тексты для песен... Сейчас мной сделано, наверное, 30 % от того, что предстоит написать.
А. Ш .: Это немного, так что лет до 80-ти творческий простой тебе точно не грозит — работой будешь обеспечен.

Ответы Сергея Наговицына на вопросы блиц-анкеты, составленной его коллегой Анатолием Полотно для предполагаемой радиопередачи о "русском шансоне". 1998 год.
Оригинал пленки с записью этого разговора был утерян. Копия нашлась в Перми спустя 40 дней после смерти Сергея Наговицына.


Цвет - черный.
Хобби - нет; "...для меня существует только музыка, очень много времени занимает вот что — думать над песнями".
Деньги - "Рубль пожалеешь, два потеряешь. Для меня это фантики".
Первое вдохновение - Высоцкий.
Российская эстрада, попса - "Много откровенно слабых текстов".
Поэзия - "Вообще не читаю книг".
Спорт - кандидат в мастера по боксу.
Слава - "После первого альбома был момент, когда начал "звездить". Сейчас все прошло".
Автомобиль - внедорожники.
Сам в работе - "Ночь, кофе, сигареты, один".

Из книги Романа Никитина "Легенды Русского Шансона",

Изд. "НОТА-Р", 2002 г.

Не забывайте присоединяться к Pravda.Ru во ВКонтакте, Telegram, Одноклассниках, Google+, Facebook, Twitter. Установи "Правду.Ру" на главную страницу "Яндекса". Мы рады новым друзьям!

Юлия Мостовая, известная на Украине журналистка, редактор киевского еженедельника "Зеркало недели", опубликовала на страницах издания свою статью, которую уже окрестили "криком боли" и рассказом "о любви и надежде", хотя, скорее, длинный текст Мостовой напоминает рассказ "о минуте прозрения".

Прозрение Майдана: мы убили Украину, нужно уезжать
Комментарии
Москвич откусил ухо дворнику Махмуду за жену с собачкой
Дизельные и газовые автомобили перестанут продавать в Германии
Украина просит помощи Германии в расследовании дела о посещении Крыма группой Scooter
Сурков рассказал о встрече в Минске со спецпредставителем США по Украине
Убедительность ФАС: на отмену роуминга согласились все сотовые операторы
Ростислав ИЩЕНКО: согласовывать позиции США и России — это задача не для Волкера
Украина просит помощи Германии в расследовании дела о посещении Крыма группой Scooter
Польша хочет получить с России триллионы злотых за "преступления СССР"
Прозрение Майдана: мы убили Украину, нужно уезжать
Прозрение Майдана: мы убили Украину, нужно уезжать
Кадровый резерв Владимира Путина
Активы ряда китайских фирм заморозили в США
ООН: перехвачены два секретных груза из КНДР в Сирию
Активы ряда китайских фирм заморозили в США
Практичнее некуда: самые-самые в 2017 году
Прозрение Майдана: мы убили Украину, нужно уезжать
Сурков рассказал о встрече в Минске со спецпредставителем США по Украине
Польша хочет получить с России триллионы злотых за "преступления СССР"
Ющенко: Донбасс всегда был "ватным"
Снова Путин виноват? США заговорили о хакерах, столкнувших эсминец с танкером
Польша хочет получить с России триллионы злотых за "преступления СССР"