Автор Правда.Ру

Александр Городницкий. Зарисовки эпохи.

Сегодня ему семьдесят. И в это трудно поверить сразу по двум причинам. Во-первых, кажется, что Городницкий, точнее, его песни, были с нами всегда и ставши символом прошедшей эпохи, родились неоткуда — их морской пены романтики, соленых брызг океана, из пространства "вне времени". А во-вторых, не может быть семьдесят человеку, который должен быть всегда молодым — мы же всегда отождествляем лирического героя и просто героя какого-то времени...

"И все-таки неинтересных эпох не бывает. И то, чем жило мое потерянное поколение, то, во что мы верили, чем мучились, о чем мечтали, тоже может показаться кому-нибудь интересным."

"Когда на сердце тяжесть
И холодно в груди,
К ступеням Эрмитажа
Ты в сумерки приди,
Где без питья и хлеба,
Забытые в веках,
Атланты держат небо
На каменных руках."

Вот такое вплетение в исторический контекст Эрмитажа — зайти с Миллионной, не с Дворцовой площади, подойти к каменным глыбам — на уровне глаз только ступни атлантов и набираться сил от камня и строк, которые всплывут обязательно у 90% населения страны, именовавшейся Советским Союзом.

Тогда, когда затухал костер, разожженный шестидесятниками, нужны была именно эта песня — про Атлантов, которые держат небо — вечность, и сколько надо будет держать — никому неизвестно, может быть, тоже вечность, и надо набраться сил на эту бесконечную вечность, чтобы неба не выронить.

Ощущение музыки, воздуха, жизни, стиха — бесконечное, органичное — не стихи, шум вечного и уходящего времени, которое течет мимо нас, пенясь на порогах временных сломов. Ощущение — врожденное.

"Судя по воспоминаниям отца, читать я научился по газетным буквам к пяти годам, а стихи запоминал со слуха на память довольно легко, и очень любил во время прогулок читать их незнакомым людям. Без тени юмора отец написал дальше: "Алик подходил к какому-нибудь человеку, сидящему на бульваре на скамейке, и спрашивал: "Дядя, вы знаете стихи про челюскинцев?" Если тот говорил -- нет, Алик выпаливал ему это стихотворение с начала до конца Вот откуда появилась у него любовь к публичным выступлениям."

И — какой-то несложившийся образ, тоже размытый, под сурдинку, неяркий, не ассоциирующийся с медвежьим словом "бард".

Потому что если бард, то рвутся струны и жилы, если бард — то судьба несложившаяся и признания нет — уж точно при жизни. Если бард — то погибнуть, сгореть умереть, раньше срока, раньше всех сроков — возможных и невозможных.

Городницкий шел по жизни такой легкой поступью, что даже не очень было понятно, как он живет — изредка мелькнет афиша — вечер, концерт — никаких потасовок, скандалов, эксцессов, только шум вечного времени в промежутках между концертами. И, судьба — как оказалось — более чем состоявшаяся.

"Профессор, академик РАН. Член союза писателей СССР с 1972 г. Лауреат, дипломант, председатель жюри многочисленных фестивалей авторской песни.
Более 20 раз ходил в рейсы на научно-исследовательских судах — посетил Канаду, Австралию, Антарктиду, Гибралтар, самые дальние окраины российского Севера: был везде."

Впрочем, эта "пастельность" судьбы — только внешняя, как и в песнях — голос негромкий, мелодия — без эксцессов, а на глубине — такие пласты и такие подводные тени....

"Полундра!" - это было единственное слово, которое осталось на кассете от полуторачасового интервью с Александром Городницким. Наша встреча состоялась в Институте океанологии, где поэт, бард, мэтр авторской песни и академик заведует лабораторией. В вестибюле пахло рыбой — в подвалах института разводили какие-то диковинные ее сорта. Одним словом, романтикой повеяло с самого начала. И вдруг такая неудача — в бракованной таиландской кассете были погребены фантастические рассказы Александра Моисеевича о северных сияниях, морских путешествиях, дальних странствиях, экстремальных ситуациях, когда жизнь поэта, прославившего "жену французского посла", была буквально на волоске от смерти, и о счастливом исходе. Такое интервью пропало..."

Эта сдержанность, это все — под сурдинку — издержки ленинградского стиля, высшая интеллигентность поэта и его мастерство — сказать так, чтобы не крикнуть, но чтобы — услышали.

"Глеб Сергеевич сказал тогда одну запомнившуюся мне на долгие годы фразу: "Я, конечно, не могу научить вас писать стихи -- это только Господь Бог может. Но если я сумею научить вас отличать плохие стихи от хороших, буду считать, что мы с вами не зря тратили время." С тех пор прошло более сорока лет, но эти слова я запомнил отлично. Действительно, сколько порой одаренных поэтов страдают отсутствием вкуса -- опасной болезнью, становящейся с возрастом неизлечимой, как и другие детские болезни, угрожающие взрослым! А ведь если научиться отличать плохие стихи от хороших, то сможешь и своим стихам, которые каждому автору кажутся замечательными, дать трезвую и правильную оценку, пусть даже самую горькую!

И Глеб Семенович как мог воспитывал в нас вкус. А мог он многое. Человек с прекрасной памятью, родом из старой ленинградской интеллигентской семьи (мать, Елена Георгиевна, была когда-то актрисой, а отец — известный писатель Сергей Семенов), он обладал тонким и безошибочным литературным вкусом. Прежде всего он читал нам наизусть множество стихов авторов, о которых мы, тогдашние жертвы полуобразованщины и усеченных школьных программ сталинской эпохи соцреализма, попросту ничего не знали. Только спустя много лет я понял, как рисковал Семенов, называя нам многие запретные тогда имена и читая стихи, в ту пору не печатавшиеся. Ведь на дворе был 1947 год. Помню, как-то он прочел нам на занятии строчки неизвестного (так он сказал) автора, которые я запомнил с первого раза наизусть:
В глубокой выработке, в шахте,
Горю с остатками угля.
Здесь смертный дух, здесь смертью пахнет,
И осыпается земля.
Последние истлеют крепи,
И рухнет небо мертвеца,
И превращаясь в пыль и пепел,
Я домечтаю до конца.
Я лишь на миг тебя моложе, --
Пока еще могу дышать:
Моя шагреневая кожа, --
Моя усталая душа.
"Чьи это стихи?" -- спросил кто-то из нас. Глеб Сергеевич по своей привычке многозначительно поднял брови и ничего не ответил. Только год назад, прочтя подборку в одном из толстых журналов, я узнал, что автор этих "безымянных" полюбившихся мне стихов был Варлам Шаламов, сидевший в то время в колымских лагерях. Как стихи эти добрались до Глеба Сергеевича в то время?

Понимал ли он, что играет с огнем -- ведь вход на занятия был практически открытый? Видимо, понимал, но миссионерский свой долг понимал еще лучше."

И отсюда же умение сказать в одной строчке сказать крик эпохи и неумение не сказать, промолчать вовсе.

Теперь, когда порносайты выскакивают в виде баннеров, когда "Плейбой" лежит на витрине любого киоска, когда косметика лучших модных домов доступна каждому, кто найдет деньги — а деньги всегда находятся, если желание есть — не понять тем, кто не помнит, как легко и как кардинально была выражена советская мечта о Женщине — не с веслом и с лопатой, а легкой, красивой, свободной, сексуальной...

"Мне не Тани снятся и не Гали,
Не поля родные, не леса,-
В Сенегале, братцы, в Сенегале
Я такие видел чудеса!
Ох, не слабы, братцы, ох, не слабы
Плеск волны, мерцание весла,
Крокодилы, пальмы, баобабы
И жена французского посла.

Хоть французский я не понимаю
И она по-русски — ни фига,
Но как высока грудь её нагая,
Как нага высокая нога!
Не нужны теперь другие бабы —
Всю мне душу Африка свела:
Крокодилы, пальмы, баобабы
И жена французского посла.

Дорогие братья и сестрицы,
Что такое сделалось со мной?
Всё мне сон один и тот же снится,
Широкоэкранный и цветной.
И в жару, и в стужу, и в ненастье
Всё сжигает он меня дотла,-
В нём постель, распахнутая настежь,
И жена французского посла!"

Эта песня была написана 18 мая 1970 года. Держать небо оставалось как минимум 15 лет.

Городницкий — средостение двух трагедий, кладущих отпечаток на любую судьбу — не Городницкого. Бард и еврей. В его мемуарах — и та, и другая трагедия будут отражены. Но и в мемуарах, в жанре, который можно назвать "Я помню..." этого "Я" Городницкого — совсем нет. Он снова сделал полупрозрачный срез времени, оставаясь в тени, и уходя от действительности — в вечность — под парусами "Крузенштерна"...

"Расправлены вымпелы гордо.
Не жди меня скоро, жена,-
Опять закипает у борта
Крутого посола волна.

Под северным солнцем неверным,
Под южных небес синевой —
Всегда паруса "Крузенштерна"
Шумят над моей головой.

И дома порою ночною,
Лишь только раскрою окно,
Опять на ветру надо мною
Тугое поёт полотно.

И тесны домашние стены,
И душен домашний покой,
Когда паруса "Крузенштерна"
Шумят над моей головой.

Пусть чаек слепящие вспышки
Горят надо мной в вышине,
Мальчишки, мальчишки, мальчишки
Пусть вечно завидуют мне.

И старость отступит, наверно,-
Не властна она надо мной,
Когда паруса "Крузенштерна"
Шумят над моей головой."

1963-2003 годы...

Не забывайте присоединяться к Pravda.Ru во ВКонтакте, Telegram, Одноклассниках, Google+, Facebook, Twitter. Установи "Правду.Ру" на главную страницу "Яндекса". Мы рады новым друзьям!

Комментарии
Киргизия подписала закон о списании долга перед Россией
Киргизия подписала закон о списании долга перед Россией
Киргизия подписала закон о списании долга перед Россией
Киргизия подписала закон о списании долга перед Россией
Опрос: молодежь нужно привлекать к участию в политической жизни
Побочный эффект: о чем забыл МОК, наказывая Россию
Россия запретит Западу присваивать Луну, Марс и астероиды
Сколько лет российскому Деду Морозу
The Times объявило конкурс издевок над спортсменами России
The Times объявило конкурс издевок над спортсменами России
The Times объявило конкурс издевок над спортсменами России
Это неизбежно: СССР вернется при одном условии
Это неизбежно: СССР вернется при одном условии
Ловушка для Керимова: арест сенатора подготовили из России
Пора показать зубы: "Мы свою Олимпиаду можем сделать"
The Times объявило конкурс издевок над спортсменами России
Права Союза биатлонистов России урезаны до конца сезона
Нет сдачи: Россия не может нанести МОК ответный удар
Беднейшей страной признали Украину
Нет сдачи: Россия не может нанести МОК ответный удар
Британия назвала отношения с Россией "прохладной войной"

Русская эскадра - не просто набор слов. Это историческое название последнего соединения кораблей и судов Императорского флота России. Именно она эвакуировала из Крыма армию генерала Врангеля и гражданское население. Беженцев приняла Франция, предоставив эскадре стоянку в Тунисе, в городе Бизерта. Судьбы большинства беженцев поистине трагичны…

Последнее пристанище Русской эскадры