Автор Правда.Ру

КИНЖАЛ Рассказ

Олег Кривоконев вырвался на свободную охоту. Ему давно хотелось испытать в боевых действиях “соколиный удар”, которому научил его отец. А того — сам Покрышкин. А ещё хотелось сбить с президентского дворца зеленое знамя. Сколько ему там глаза мозолить?..
Большинство в их эскадрилье недоумевали: зачем лезешь в пекло? Паны дерутся, у холопов чубы трещат. Когда страна отступает от закона, отвечал, когда много в ней начальников; ничего, на одного скоро станет меньше...
Летел он на своей “пятерке” — у неё недавно поменяли движок и залатали пробоины — лобового сопротивления, кажется, больше не существовало. Стоило прибавить чуть-чуть оборотов — позвоночник прямо влипал в спинку сидения. Класс!
Город внизу горел. Его бомбили, выражаясь по-американски, в каменный век. Всюду серели кучи щебня, там и сям поднимались дымы пожаров. Бетонные коробки стояли обугленные. Странно, но Олег не воспринимал все это всерьез. Не отпускало ощущение, словно и бомбежки, и пожары, и разрывы снарядов — все это кинохроника времен прошлой войны. А видимый за бортом город - какая-нибудь разрушенная Вена или Прага. В центре города, посреди площади, исклеванной воронками, высился дворец, на крыше которого трепыхалось зеленое истрепанное полотнище. И только это зеленое знамя напоминало страшной реальности...
Олег довернулся строго на знамя и, как только нос накрыл эту зеленую каплю, перевернул самолет вверх брюхом и энергично потянул ребристую ручку на себя, одновременно прибирая обороты. В вертикальном положении самолет понесся в землю колом, осталось только подправить направление педалями - вот прицел уже на зеленой трапеции, которая приближается с каждым мгновением. Скорость нарастала, но ощутимо росло и лобовое сопротивление, воздух сделался упругим и вязким, он цеплялся за каждый выступ, казалось, вот-вот — и начнет заворачиваться дюралевая обшивка, уши заложило, и давило на них, высотомер раскручивался против часовой стрелки, как всегда в таких случаях - рывками. С минимального расстояния Олег ударил ракетами и из пушек, сбросил две бомбы. Следя, чтоб не было даже малейшего крена - иначе крутая спираль! - с жесткой перегрузкой, до темноты в глазах, вывел самолет из ответственного пикирования, так, что аж захлопал противоперегрузочный аппарат своими клапанами, подавая в костюм сжатый воздух...
Выводя, будто наяву увидал свою Веру. Она стояла перед ними, как русалка — с распущенными косами... Врачи обьясняют это просто: при перегрузках кровь приливает к ногам, и помимо воли возникает влечение, выплывает сексуальный обьект. Ничего-то они не понимают... Вера его называла любимым, желанным, ласковым и просила беречь себя.
Когда набрал высоту и в глазах прояснило, оглянулся на дворец. Флаг по-прежнему трепыхался на ветру - бомбы разворотили соседнюю секцию, но флагшток остался целым. Ч-черт! - с досадой выругался про себя Олег. Ветер не учел.
Зашел во второй раз, помня о ветре.
На этот раз “ соколиный удар ” оказался точным. Флага над крышей президентского дворца больше не было. Эх, бы жив отец!..

* * *

Он не знал, что за ним весьма ревниво следили сквозь окуляры стереотрубы карие, кошачьи, рысьи глаза, и когда он вывел, вырвав с предштопорной тряской, самолет из пикирования, переломив кинжальный его полет на минимальной, критической высоте, выпустив для этого даже тормозные щитки, чтобы сильнее была просадка хвоста, а значит, круче углы атаки и, следовательно — большая подъёмная сила, и уже в наборе высоты, еще с темнотой в глазах крутанул на своем “граче” восходящую фиксированную ухарскую бочку, словно это был не штурмовик, а стремительно обтекаемый “МиГ”, не знал, уходя на аэродром, что этот человек, следящей в стереотрубу, с тонкими усами, с тонкими бровями и тонкими пальцами интеллигента, сощурит свои рысьи глаза, щелкнет языком и воскликнет:
— Джигит, парень! Джигит! И, повернувшись к своему окружению, добавит жестко: - Заметили? Выследить и сбить. Чего бы это ни стоило.
— Сделаем.

* * *

На утро на крыше дворца вновь трепетало зеленое знамя пророка, и опять Олег поднял свою “ пятерку” в воздух с твердым намерением сбить полотнище. И опять осуществил это желание лишь со второго захода, что очень огорчило его, ведь всякое неудовлетворенное желание — уже страдание..
И опять. Выводя самолет из пикирования, помимо воли, вспоминал свою жену- она была у него единственной в жизни женщиной и самой желанной. Некоторые, когда признавался в этом, посмеивались: не свисти, так не бывает. А вот бывает, господа неверные мужья. Бывает. Когда жена — любимая женщина. Бывает!
На аэродроме его хвалили, говорили: молодец! А он был удручен. Хлопали по плечу: снайпер! Знамя на этот раз висело на самом углу полуразрушенного дворца, и тем не менее слетело, а заодно и целая секция перекрытий, но сам-то он знал, что хвалить не за что, он понимал, как стреляли настоящие мастера, как стрелял отец. Не говоря уж о Покрышкине, который впервые применил “соколиный удар”. А некоторые презрительно усмехались, прямо в лицо, и он читал в их глазах: нет в мире ничего отважней глупости. Таких было большинство.
Да, он казался им белой вороной; когда они, озабоченные обогащением любой ценой, так и смотрели, где бы что украсть и продать, он пытался воевать. За что? За кого? — стояло в их холодных глазах. За честь родины. Дура-ачина...
Весь вечер писал жене обстоятельное письмо, вспоминал ее солоноватые губы, запах волос, отдающий чебрецом. Писал, что кормят их хорошо, живут они в теплом ангаре, на задания летают редко и не менее чем в составе звена, — врал, конечно, обманывал. А что еще прикажете? Чем-то Вера сейчас занимается? Пришла, наверное, с работы, топит во времянке печь, уложила сынишку спать и мечтает, что вернется муж с войны героем, дадут им давно обещанное общежитие, а может, даже и квартиру. Эх-эх! А то не знает, что государство редко бывает справедливым и любит в основном только мертвых героев. А может, письмо пишет? Что соскучилась и ждет не дождется.
И он, покусывая ручку, писал, что скучает, ждет не дождется, и что любит, писал, и что вспоминает о ней часто, порой даже в полетах, и что милый образ оберегает его во всяких переделках. Нет, о переделках надо вычеркнуть.
Через день знамя зеленело на вершине дворца.
Олег опять взлетел, чтобы сбить его. В полет не пускали, отговаривали, даже техник просил: не рискуй больше. Но доблесть жаждет опасности: Олег остался глух ко всяким уговорам...
Ракета взорвалась в левой плоскости, разворотив закрылок и оторвав начисто элерон. Самолет, наваливаясь влево, закрутился, подобно осеннему листку, вокруг вертикальной оси и стал стремительно падать. Олег прижался к спинке катапультного кресла, убрал ноги с педалей, откинул рычаг сброса фонаря — фонарь улетел, в кабину ворвались острые, рвущие струи. Олег на мгновение опешил и даже растерялся, но руки автоматически сделали то, что нужно было сделать . Будто не он, а кто-то чужой, властный и сильный, бесстрашно нажал скобу выстрела. Голова провалилась между ног, в шее что-то треснуло...
И опять, кувыркаясь в катапультном кресле, между жизнью и смертью, ощущая себя эмбрионом, сперматозоидом, скрученным в жгутик, он видел свою Веру. Она тянулась к нему, а он протягивал руки к ней. Вот-вот и соприкоснутся, но что-то их разводило, растаскивало...
“О-о, как я хочу стать для тебя всем, мой милый! Заменить для тебя самолеты, службу, полеты, ночное звездное небо, чтобы ты был моим, только моим, чтобы никуда никогда не отлучался”.
Очнулся он уже на парашюте. Высоты оставалось всего несколько десятков метров. Раздумывать было некогда — его несло на черный, облетевший парк, и он видел, как бежали туда какие-то люди в маскхалатах и с оружием — свои или чужие?..
Сгруппировавшись, закрыл лицо руками и ухнул на корявое , похожее на метлу дерево...
Когда его вели, толкая в спину автоматами, переговариваясь по-русски, вели по щебню, и тут и там залитому кровью, по развалинам, откуда несло сладковатым трупным запахом, ему и тут не верилось, что он в плену, он не воспринимал свое положение, как несчастье, как трагедию, казалось, это что-то вроде игры в войну или съемки странного фильма, вот сейчас появится режиссер с рупором в руке, даст отбой, и можно будет растянуться на щебне, попить водички и лениво следить, как бегают осветители, как покуривают актеры, как пиротехник носит ведро с тлеющей тряпкой, создает туман для следующего эпизода...
Пусть течет все само собой, решил он, а там будет видно.
По дороге боевики встретили старика со старухой. Отняли у них сумки, стали рыться в них и тут же делить продукты. Олегу вспомнилось: кто имеет оружие, тот имеет хлеб...
Через полчаса он стоял перед человеком с рысьими глазами. Страха не было. Было равнодушие, словно с похмелья. Олег водил вокруг себя гудевшей головой, рассматривая окружение диктатора — публика толпилась экзотическая. Бункер завален был всяким барахлом, ящиками с тушенкой, всевозможным оружием — казалось, провалился туда-то в средневековье, вот так же, наверное, выглядели ставки и Чингисхана, и Тамерлана.
Олег почти не понимал, о чем говорит генерал. А тот резко бросал что -то об уроне, который нанес Олег и что за это его следовало бы посадить на кол, но он, дескать сам солдат и летчик и уважает достойных противников и потому расстреляет. Он нелестно отзывался о русских солдатах. Называл народ ленивым и трусливым, рабским и говорил, что раб, смирившийся со своим рабством, достоин рабства двойного, и что рано или поздно эти потомки холопов обретут своего нового “хозяина”, или что-то в этом духе, и что на общем фоне трусости, растерянности солдат и продажности начальства неподдельный героизм Олега — исключение, правда, не радующее, и даже посожалел, что такой боец не под его знаменами и приходится пускать его в расход. Олега подхватили под локти, когда генерал спросил : как хоть звать-то?.. Олег поднял глаза и долго не мог сообразить, чего от него еще, — голова раскалывалась после катапультирования, - и, лишь дождавшись повторного вопроса, назвал свою фамилию. “Как-ак?” Голос у генерала дрогнул, а глаза подернулись поволокой. Он быстро спросил про отца Олега, как того зовут, чем занимается и, лишь услышав, что Иван Васильевич, приблизился вплотную и заглянул Олегу в лицо. Налил из фляжки коньяку, подал. После Коньяка Олегу стало легче.
— Твой отец был моим инструктором.
— Правда?! — сорвалось у Олега. Ему вдруг пронзительно захотелось жить. Выплыл образ Веры. Она тянула к нему руки, она молила: во имя всего святого, во имя нашего сына, будь благоразумен, выживи!..
Генерал быстро заговорил, глотая слова, что первый инструктор для летчика — как первая учительница. Как первая любовь... Глаза его блестели. Он поднес еще Олегу стакан и спросил : “ Меня — то помнишь ?”
— Так это вы катали меня на спине и говорили: “Вырастешь — джигитом будешь”-обещали подарить кинжал?
— Ты вырос, ты джигит и достоин подарка.
Повисла тягостная тишина. Где-то в районе маслозавода лаяла зенитка, ей отзывались вертолеты шуршащим шипением эресом. Потрескивали автоматы...Все равно не верилось, что идет война, не верилось, что допрашивает Олега и грозит расстрелять тот самый человек, который отец когда-то научил летать, который ходил с отцом на рыбалку, а маленькому Олегу насаживал червей на крючок... Окружение переглядывалось. Кто в недоумении, кто с раздражением, кто со страхом. Ждали развязки.
— Это отец научил тебя “соколиному удару”?
— Он и вас учил...
— Он учил меня бояться позора поражения больше смерти...
— Он учил вас любить людей...
Все созидающие - безжалостны. Я — создатель нашего государства. Потомки простят мне любые ошибки во имя единства родины. Война и мужество совершили больше великого, чем любовь к ближнему. Вы, русские, слишком добрые, порой до идиотизма, а доброта — начало конца. Ваша страна — дряблый, беззубый медведь. Он уснул и вряд ли проснется. Мы уже победили — психологически, морально.
— Победы бывают столь же гибельны, как и поражения. Сейчас не средневековье. Боюсь, останетесь в одиночестве...
— Одиночество-жребий всего выдающегося. Вам, русским, этого не понять. Вы — нация рабов. Причем добровольных. А добровольное рабство, — вы называете это “непротивлением злу”, — это позорно и пошло. На свете выбор только между одиночеством и пошлостью.
— Древние говорили, что добровольный отказ от себя — это и есть свобода.
— Для нас не существует такого холопского компромисса. Свобода или смерть!
Генерал отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Аксакалы защелкали языками: Якши! Якши! Бесполезно было напоминать этому гордецу, как три раза его пытались отчислить из училища, и как три раза отец отстаивал его правдами-неправдами перед высшим начальством; как занимался с ним дополнительно, дома, в нерабочее время, по выходным, и, летая “на себя”, всякий раз сажал его в переднюю кабину, чтобы будущий тиран получил побольше нелегального налета. Тогда он был ласковым и послушным. Но это было давно. Что только теперь ворошить старое...
— Благодаря отцу вы стали летчиком. А потом — генералом. Карие глаза вновь сделались рысьи. Что-то, видно, Олег сказал не так.
— Закончим на этом. Я твой должник. Я сохраню тебе жизнь. Но только жизнь...

* * *

Вера приехала через неделю. Она продала мотоцикл, швейную машину и правдами — неправдами, но добралась. Сутки прождала в каком-то сыром подвале, с толпой женщин, сошедших от горя с ума, — всех их привели сюда, завязав глаза. Ждали какого-то “доктора”. При чем тут он? Наконец прошел слух, что доктор прибыл. Вот тогда мужа и привели.
Олег брел между двух боевиков, осунувшийся, бледный и, когда шел, широко расставлял ноги, морщился и, кажется, постанывал. Вера кинулась к нему. Горло у нее перехватило, но все в ней кричало: тебя били? Олег морщился и молчал, украдкой посматривая на солдат.
Она схватила его за руку. Ты разве не рад?
— Боюсь, сама рада не будешь, — сказал один из боевиков.
— А жаль. Хорошую ты, капитан, кобылку себе урвал. Другой, тот, что был сзади, толкнув Олега в спину прикладом, хохотнул:
— Получай своего мерина. И моли за нас Бога, что хоть живым остался. Он у нас добрый, Бог наш, — всех прощает...
По толпе женщин пробежал гул. Подвал огласился плачем и причитаниями.
— А ну молчать, стервы! Не дома. Олег стоял с отсутствующим взглядом. Ему и сейчас не верилось, что все это с ним наяву, всерьез, не кино, не кошмар, не бред — напрасно тормошила его за рукав Вера. Кошмар не кончался. Сколько еще ему длится? И когда же проснется наш медведь?..
К Олегу подошел щеголеватый офицер в черкесске. Протянул красивый кинжал в серебряных ножнах.
— Подарок нашего президента. Лезвие было черным и в волнистых разводах. Булат, свидетель кровавой истории Кавказа, надежно хранил тайну своего закала.
И не было сил его сломать...

Встройте "Правду.Ру" в свой информационный поток, если хотите получать оперативные комментарии и новости:

Подпишитесь на наш канал в Яндекс.Дзен

Добавьте "Правду.Ру" в свои источники в Яндекс.Новости

Также будем рады вам в наших сообществах во ВКонтакте, Фейсбуке, Твиттере, Одноклассниках, Google+...

Комментарии
Меркель отчитала Трампа за слова о преступности в Германии
Трагедии России заложены в проамериканской Конституции
Пощечина Дарвину - обезьяны ухмыльнулись
Социологи: россияне хотят, чтобы Путин правил вечно
Италия определилась, когда скажет "нет" антироссийским санкциям
Крым ответил про "неизбежный" отказ России от полуострова
Удивительная Африка: пять важных открытий последнего времени
Зрада: иностранные болельщики ЧМ-2018 массово едут в Крым
Крепче стали: Россия вводит ответные пошлины на товары США
Физики подтвердили реальность жизни после смерти
"Северного потока-2" не будет. В США знают причину
"Северного потока-2" не будет. В США знают причину
Миллионерам нужна помощь с криптовалютой
Старикам здесь не место: пожилых будут увольнять перед пенсией
Россияне с доходом менее 60 тыс. рублей объявлены "нищебродами"
"Северного потока-2" не будет. В США знают причину
Генсек Совета Европы спросит в Москве, когда будут деньги от России
США угрожают России выходом из важнейшего договора
Социологи: россияне хотят, чтобы Путин правил вечно
Социологи: россияне хотят, чтобы Путин правил вечно
Россия вывела ударный флот против авианосцев США