Авторские статьи

Мешок пороха и жеребёнок

Память о войне у всех своя, даже у тех, кто — слава Богу! — не воевал. Она может быть связана с прочитанной книгой, с кино или же со школьной речёвкой, с линейкой, на которую нужны были белые гольфы — без них никак нельзя было поздравлять ветеранов. А у кого-то память связана с дедом, наливавшим себе сто грамм под бравурное радио и не желавшим встречаться ни с какими школьниками. Многие выжившие фронтовики до самой смерти не хотели и не могли рассказывать, как им воевалось.

209249.jpegМоя память о войне начинается, может быть, с того дня, когда я катила на велосипеде по дорожке среди высоких длиннолистых лилий, в соседнем селе — целых семь километров от дома! — как вдруг среди листьев открылась каменная плита. "Товарищ, остановись! — прочла я на плите. — Здесь похоронены два неизвестных бойца и одна неизвестная медсестра, погибшие в бою…" Бои здесь шли страшные, но что я знала об этом? Кто их хоронил и почему они все были — неизвестные? Ведь у них, вроде бы, медальоны были…

Под другим камнем лежала целая семья, убитая за то, что отец до войны занимал какой-то пост. Там были все имена, даты рождения и общая дата смерти. Я сосчитала — детям было 20 лет, 15, 9 и 5. Бабушка моя, как оказалось, помнила эту семью. Главу семьи повесили, жену и детей расстреляли. Кем был там отец — председателем сельсовета или кем-то партийным? Не всё ли равно? В любом случае должность не обеспечивала ему ни собственной яхты, ни виллы в Испании. Только больше работы и больше ответственности — при своих. А при фашистах — судьбу быть убитым вместе со всей семьёй.

Ещё убивали евреев. В ночи по булыжникам мимо нашего дома громыхал грузовик, бабушка считала, сколько раз тьма осветится фарами. Столько, значит, машин, до отказа забитых людьми, поехали в ближайший лес. На смерть. Возле леса большой овраг. В детстве мы собирали там землянику.

— Евреев убивали и зарывали там же, в овраге, — рассказывает мне моя тётя Соня.
— Так они и сейчас там?! — ахаю я.
— Что ты! — говорит тётя Соня. — Видела памятник возле клуба? Там братская могила. Партизаны, партийцы, евреи. Как освободили нашу Понорницу, так и перевезли всех туда… А раскапывать в овраге заставили тех предателей, кто выдавал их, кто работал на немцев. Потом уже отправили их в Сибирь…

Моих бабушку с дедом уже не расспросишь. Тёте Соне за девяносто. Она рассказывает, например: в нашей Понорнице заранее решено было организовать партизанский отряд. Назначены были специальные люди, а чтобы партизанам не голодать, сделаны были секретные запасы провианта. И вот, только немцы вошли в село, один из этих людей явился к ним и всех сдал — тётя Соня и фамилию его мне называла. Немцы забрали себе провиант, а группу арестовали.

— И вот там два парня совсем молодые были, — рассказывает моя тётя Соня. — Один ещё так себе, а один — красивый-красивый. Брови чёрные…
Для моих сельских родных тот не красив, у кого брови не чёрные.
— А глаза-то, глаза, — добавляет моя тётя Соня, — как угли, жгут. Волос кудрявый, чёрный. Ой, не могу, парень красивый был…
— Тётя Соня! — перебиваю я. — Вы не тяните! Убили его?

Тётя Соня досадливо машет рукой:
— Ты не перебивай! Я рассказываю тебе. Ведь надо же, выдал… — она называет фамилию. — И всех забрали, тут же за ними пришли. Так я говорю — там два парня были совсем молодых…
— И один из них — очень красивый! — продолжаю я. — А другой так себе. Обычная внешность. Так что с ними стало?
— Что стало? Выдал их всех… — снова сообщает мне тётя Соня. — Ведь надо же, только немцы вошли к нам в Понорницу — он пошёл и всех выдал…

И так — всё сначала. Рассказ стопорится каждый раз на том, что один из парней был необыкновенно красивый. Память на прошлое у тёти Сони крепкая, она только не помнит, что уже рассказала, что — нет. В конце концов, выясняется: два молодых парня спаслись-таки от фашистов. Скрылись в лесу. Один из них -тот чернобровый красавец. Он стал партизаном — отряд таки сформировался, хотя и почти полностью в другом составе. И провианта не было…

— Нашу Понорницу то спасло, что она не вплотную к лесу стоит, — говорит тётя Соня. — Партизаны заходили в те сёла, которые возле леса стояли. Не помочь партизанам было нельзя, а это означало верную смерть. Немцы никого не жалели, даже самых малых детей, если кто в родне помогал партизанам…

— А им все помогали? — спрашиваю.
— Ну да, — говорит моя тётя Соня. — Отказаться нельзя было — что скажут, сделаешь…
— А почему отказаться было нельзя?
— Как — почему? Они партизаны. Ведь наши. Если придут — ты всё для них сделаешь. А потом немцы придут. Обязательно кто-то доложит, из своих же, в селе. И немцы к тебе придут. Я говорю — нас только то спасло, что село не вплотную к лесу стояло, и партизаны больше в другие сёла ходили, где рядом лес…

У моего двоюродного брата своя память о войне. Я-то эту память и не храню, мне, маме троих детей, не пристало помнить о таких неприглядных страницах…
Мы с братом живём теперь в разных странах и видимся редко. Среди прочих "а помнишь?" он спрашивает счастливо:
— Помнишь, сестричка, как снаряды мы взрывали на кладбище?

209248.jpegСнарядами земля была нашпигована. Мамин одноклассник, серьёзный вдумчивый мальчик, проводил какие-то опыты и потерял в результате ступню. Снарядов хватило и на моё поколение. Несколько раз бабушка в ужасе сообщала нам — то в одном, то в другом ближнем селе взорвался ребёнок. Детям же любопытно, они начинают разбирать найденные случайно железки… Бабушка брала с нас честное слово, что мы разбирать их не будем. Мы и не разбирали их — мы разводили костёр… Почему-то на кладбище, оно было заросшее, точно лес, там хорошо было прятаться.

— Ты одна была девочка среди нас, и причём самая младшая…
Я мигаю брату — ведь здесь же, рядом, сидит мой старший сын! Ему не надо знать о моих безрассудных поступках.
Но уже поздно. Сын даже не сразу находит, что сказать мне.
— Мама… — наконец произносит он. — Мама, после всего этого — как ты можешь мне говорить… вообще что-нибудь?

Откуда в окрестностях было столько неразорвавшихся снарядов, чьи они были — кто бы сейчас знал? Вот о происхождении целых залежей пороха мой дедушка рассказал мне. Порох представлял собой маленькие — меньше сантиметра стороной — плоские квадратики кофейного цвета. Понятно, они хорошо горели.

Но жгли мы их мало. Ими набивали спичечные коробки — квадратики служили чем-то вроде разменной валюты, за них можно было выменять конфету или простую игрушку. Да и просто мы хвастались, у кого больше пороха. Больше всего было, кажется, у нас — его мы находили за сараем на грядках, под старой грушей. Бабушка нас гоняла, боясь, что потопчем грядки.

— Здесь было большое сражение? — спрашивала я у деда.
Оказалось, всё проще. После войны не хватало мануфактуры. Тканей, проще сказать. И на каком-то складе моим выдали мешок пороха. Порох они зарыли в саду. А из мешка сделали пододеяльник. А потом поросёнок разрыл яму и раскидал всюду порох — только-то и всего.

Помню, я попросила деда рассказать о войне. А он о ней никогда не говорил. И всё же он нашёл, что рассказать мне:
— Был у нас на войне жеребёнок, уж до того умный, как человек. Я подойду, обниму его… Всё казалось — он понимал меня. Я и рассказывал ему, как скучаю по дому. А он стоит, слушает. Люди-то нашего языка не понимали, а он, казалось мне, понимал. С ним только по-нашему и говорил…

Позже я стала думать: что это были за люди, не знавшие нашего языка? Вообще-то, дед воевал и в Венгрии, и Румынии. Но почему он был там один? Может, он попал к партизанам — и у них там был жеребёнок? Деда об этом расспросить уже было нельзя.

А после мне пришло в голову: может, элементарно все остальные говорили по-русски? Дед всю жизнь прожил в Украине. Украинских языков на самом деле несколько, у Западной и восточной Украины они свои. А в наших местах был такой специфический диалект — местные краеведы находили влияние не то хорватского, не то ещё какого-то языка. Понятно, что по-нашему, если не было земляков, дед мог говорить только с жеребёнком. Так он отводил душу. И с благодарностью к жеребёнку у деда была связана память о войне.

Сейчас там и здесь слышишь: за что они воевали? Знали бы они — что распадётся страна, что заводы и фабрики, да и сами недра окажутся собственностью кучки людей — а остальных государство поставит на грань нищеты… И что — если бы знали? Не стали бы бить фашистов?

Да не заглядывали наши фронтовики так далеко — на 65 лет вперёд! И воевали они не за то, что мы видим сейчас и даже — многие из них! — не за сталинское, современное им, государство. Воевали — чтобы скорее освободить землю от врага, не гнушавшегося убийством мирных людей, детей в том числе. Они воевали, чтобы не гибли люди. И они освободили землю от фашистской заразы. А всё остальное должны были делать уже следующие поколения. И то, что мы имеем сейчас — это уже не их — это наша проблема.

Не забывайте присоединяться к Pravda.Ru во ВКонтакте, Telegram, Одноклассниках, Google+, Facebook, Twitter. Установи "Правду.Ру" на главную страницу "Яндекса". Мы рады новым друзьям!

Юлия Мостовая, известная на Украине журналистка, редактор киевского еженедельника "Зеркало недели", опубликовала на страницах издания свою статью, которую уже окрестили "криком боли" и рассказом "о любви и надежде", хотя, скорее, длинный текст Мостовой напоминает рассказ "о минуте прозрения".

Прозрение Майдана: мы убили Украину, нужно уезжать

Юлия Мостовая, известная на Украине журналистка, редактор киевского еженедельника "Зеркало недели", опубликовала на страницах издания свою статью, которую уже окрестили "криком боли" и рассказом "о любви и надежде", хотя, скорее, длинный текст Мостовой напоминает рассказ "о минуте прозрения".

Прозрение Майдана: мы убили Украину, нужно уезжать
Комментарии
Халатность командования ВСУ привела к гибели украинских солдат
Дмитрий ЛИНТЕР — о том, зачем Эстония привечает радикальных украинских нацистов
Энергетическая экспансия США: уголь для Украины, СПГ для Литвы
Курт Волкер пообещал восстановить территориальную целостность Украины
Вернувшимся на родину литовцам обещают "теплый прием и заботу"
Потерю Крыма Украина оценила почти в три триллиона рублей
Порошенко снова обещает предложить перемирие в Донабассе
Дмитрий ЛИНТЕР — о том, зачем Эстония привечает радикальных украинских нацистов
Александр РАЗУВАЕВ: сдерживание роста зарплат — лоббирование интересов крупного капитала
Кравчук — о причинах конфликта России и Украины: "объятия, которые душат"
Тела погибших моряков эсминца "Джон Маккейн" найдены в отсеках корабля
Война памятников: они и мы
Почему Китай не спешит подписать торговое соглашение с ЕАЭС?
Кравчук — о причинах конфликта России и Украины: "объятия, которые душат"
Кравчук — о причинах конфликта России и Украины: "объятия, которые душат"
Олег АНДРЕЕВ — о псевдоценностях Запада и истинных сокровищах России
Мировой терроризм не обойдет Россию
Названы семь самых неоправданно дорогих продуктов питания
В Москве вместо детского паззла в посылке нашли 30 килограммов наркотиков
Макрон: принимать мигрантов — дело чести
Путин поставил вопрос о конкурентоспособности российских портов