"Дыхание плутония и надежда на будущее"

Встреча с директором уникального (единственного в мире) подземного радиохимического завода Владимиром Глазуновым состоялась глубоко под землей в отрогах Саян. Здесь находится легендарный Горно-химический комбинат, где добывался плутоний для ядерного оружия. А сейчас в "Скале" рождается будущее атомной энергетики. Об этом и беседовал писатель и журналист Владимир Губарев - постоянный ведущий рубрики "Чаепития в Академии" - с директором завода.

Когда идешь по подземному городу, по его центральной улице, то справа — реакторный завод, а слева — радиохимический. На этот раз мы повернули налево и, пройдя ряд необходимых процедур — от тщательной проверки документов до радиационного контроля, оказались в кабинете директора завода. Впрочем, представляясь, Владимир Алексеевич Глазунов машинально назвал себя "начальником", и я подумал о том, что все-таки военная дисциплина, царившая на предприятиях атомной отрасли, еще кое-где сохраняется. Отрадно, что именно здесь, на особо опасных производствах…

Беседа наша шла о нынешнем состоянии радиохимии на комбинате и о судьбе подземного завода, где мы находились. Я спросил:

— Думаю, что вы знакомы со всеми тремя заводами радиохимии. Чем ваш отличается от других?

— Во-первых, мы защищены от внешних воздействий, так как находимся глубоко под землей. Во-вторых, на заключительных этапах работ вводилось множество новшеств, и технология у нас на высочайшем уровне. Пожалуй, она самая современная. Правда, аппаратурное оформление несколько "хромает", но это не мешает удерживать лидерство. Однако сейчас завод выработал свой срок и готовится к выводу из эксплуатации.

— Остановили и все!? Что тут сложного?

— Понимаю, что требуете более подробного обоснования. Прежде всего, хочу отметить, что заводы, как и люди — взрослеют, стареют и, в конце концов, уходят на покой. Но чтобы, умирая, завод не прихватил с собой обслуживающий персонал и людей, живущих вокруг, его нужно грамотно и безопасно вывести из эксплуатации. А это не так просто. Некоторые аппараты имеют объемы в сотни кубов, а некоторые — и в тысячи. В них хранятся и высокоактивные отходы, и среднеактивные, а также основные продукты — уран и плутоний. Все это нужно собрать до грамма! Это первая задача.

А вторая: надо всю систему привести в безопасное состояние. Представляете: аппарат стоит глубоко в каньоне, и если его оставить пустым, то постепенно он начнет всплывать будто поплавок, так как начнут в каньон поступать дренажные воды. Поэтому аппарат нужно отключить от коммуникаций, заполнить водой, чтобы он не всплывал, и так далее и тому подобное.

Процессы сложные, нестандартные. А потому затраты большие — материальные, людские, энергетические. И затраты эти — бюджетные. Радиохимия — вещь серьезная, и до самого последнего момента к ней нужно относиться уважительно. Погрешностей она не прощает, с ней надо быть на "вы".

— Это уже прошлое, а почему именно здесь, в столь сложных условиях вы намерены создавать новое производство — я имею в виду МОКС-топливо?

— Весь жизненный цикл оборудования мы проверяем. Обследование оборудования проходит по графику и делается неукоснительно, в обязательном порядке. Изучается коррозия, насколько прочны стенки, в каком состоянии сварные швы и так далее.

Рассчитывается ресурс каждого аппарата. Они были сделаны в советское время — добротная нержавеющая сталь, добротные агрегаты, и они еще могут долго прослужить. А потому грешно не использовать их в других технологиях. В частности, сейчас будем делать технологию по производству МОКС-топлива, и часть аппаратов найдет свое применение. Это экономически выгодно.

— Как вы относитесь к подземному комбинату. Раньше его называли "Шахта", а теперь "Гора". В чем разница?

— Когда генеральный директор привез меня сюда знакомиться с производством, мы остановились в центре выработки, и я поразился ее размерами. Это впечатляет. И столь грандиозные выработки были сделаны за очень короткое время! Сейчас нечто подобное сделать невозможно, хотя и техника более современная…

— Почему?

— Нужна идеология, нужен совсем иной запал, которого сейчас нет. Вы были на 231-й улице и видели там надписи. Их делали солдаты, которые здесь работали. Мы специально не закрашиваем эти надписи, потому что это история и комбината, и страны. Пусть люди видят их сегодня.

— Вы — средмашевец?

— Конечно. Начинал работать именно в министерстве среднего машиностроения.

— Чем выделяется это ведомство из остальных?

— Таких организаций сейчас нет. Средмаш — это комплекс, который работал без сбоев. Как часы. Конечно, недостатки были — как же без них! — но в целом это уникальная организация и уникальный опыт, который мы просто обязаны использовать в нашей жизни, если не хотим остаться без будущего.

Я начинал аппаратчиком в 1968-м году, прошел по всем ступеням, и скажу главное — дисциплина была строжайшая. И людьми не разбрасывались, ценили каждого.

Пришли мы, молодые, на завод в отдел кадров. Начальник усадил нас кружком, говорит: "Сынки, здесь нет слова "нет" — все надо делать хорошо и в срок. Не захотите, вас заставят, из вас сделают хорошего специалиста и человека". Тот первый урок Средмаша я запомнил на всю жизнь…

— А правда ли, что у вас не было цепных реакций?

— Не было. К сожалению, на других заводах случались, а нас пронесло…

— И чем вы это объясняете?

— Мне кажется, что здесь все сознают свою ответственность, так как если что-то произойдет, то в первую очередь пострадают те, кто работает под землей. И последствия, конечно же, будут более тяжкими.

— А дисциплина?

— Тут послаблений не должно быть. И что греха таить, у тех, кто постарше, она несравненно выше, чем у молодых. Вот и приходится воспитывать их, причем подчас весьма жестко. Недавно уволил одного молодого рабочего…

— За что?

- Поехал в отпуск на Байкал. Там загуляли. Опоздал на работу на два дня. Разговариваю с ним. В общем, его дружки сказали, что начальник поругает, покричит и успокоится… Но у меня такие самолеты не летают… Уволил. Чтобы не портить парню биографию — уволил не по статье, а по соглашению.

Жалко, конечно, его, но везде, где работа связана с радиоактивными материалами, дисциплина должна быть жесткой, пожалуй, более суровая, чем даже у военных. Тут послабления недопустимы.

— О чем вы мечтаете?

— Построить технологию МОКС-топлива. Я всю жизнь работал на войну, что-то мирное я должен сделать — ведь мне 63-й год идет… Всю жизнь занимался получением металлического плутония, передавал в соседний цех — там "изделия" делали… Потом разбирали, утилизировали свои же "изделия"…

— Обидно было?

— Конечно, обидно! Обидно, что одна сторона старается побыстрее избавиться от своего плутония, а другая лишь посматривает на то, как мы это делаем, хотя договаривались о совместном разоружении… Напрасно говорят, что плутония у нас много… Реактора остановились, а плутоний через некоторое время надо чистить от изотопов… Лежит он в заряде или в слитке спонтанное деление все равно идет…

— Ядерное оружие — живое…

— Очень правильно — живое! А каждая переработка предполагает невозвратные потери, и через несколько циклов количество плутония уменьшится. Об этом следует помнить.

На этом мы и завершили нашу беседу с директором завода. Ощущение тревоги появилось, потому что нам неведомо, что будет завтра, и не придется ли исправлять допущенные сегодня ошибки.

В одном я убежден: такие люди как Владимир Алексеевич Глазунов всегда среди победителей, а потому свою мечту о новом топливе для АЭС он обязательно осуществит.

Два года спустя я убедился, что не ошибся…

Нынче директор встречал нас в "парадной форме" — в выглаженном костюме, при галстуке. Чувствовалось, что одет он так не случайно, и причина его торжественности была высказана в первой же фразе:

— Вы увидите нечто фантастическое, и в путешествии по нему буду сопровождать вас я…

Мой протест принят не был, хотя я хотел оберечь Владимира Алексеевича — ведь у него больные ноги. Да и настаивать я не мог: видел, как душевно для него показать свое детище, которое еще три года назад было на бумаге, а теперь заполнило ту самую "вырубку", поразившую меня в прошлом, и множество иных помещений подземного завода.

Владимир Алексеевич Глазунов — директор мощного Радиохимического предприятия, которое находится глубоко под землей в отрогах Саянских гор. Почти семьдесят лет назад здесь начал создаваться уникальных комплекс, состоящий из атомных реакторов и завода то производству плутония. Именно Горно-химический комбинат обеспечивал безопасность нашей страны, и его роль в создании ядерного щита переоценит невозможно.

Но потом наступили иные времена.

Реакторы оставлены, радиохимическое производство сокращалось…

Казалось, что "Гора" вот-вот должна прекратить свое существование…

Тоннелей в "Горе" столь много, что в свое время она по протяженности их соперничала с метро Москвы. И что любопытно: очень мало тупиков, рано или поздно каждый из тоннелей приводит "к свету" — из "Горы" вырывается электричка, она везет подземных работников в город, где просторно, светло и очень красиво.

Именно этим людям и дано не только сохранить свои предприятия, но и дать новый импульс развитию всей атомной промышленности.

Речь идет о замкнутом цикле ядерного топлива. Еще до недавнего времени это была "ахиллесова пята" атомной энергетики. Что делать с отходами? Как перерабатывать отработавшее ядерное топливо? Каким образом использовать плутоний?

Ответ на эти вопросы получен здесь, под землей. И этот "ответ" можно увидеть собственными глазами!

Директор с гордостью показывал нам цеха, установки, печи, автоматические линии, всевозможные устройства и комплексы. И все это ради получения уникального ядерного топлива для сверхмощных "быстрых" реакторов. В частности, для БН-800, который недавно пущен под Екатеринбургом.

Речь идет о МОКС-топливе.

На протяжении десятилетий его пытаются получить атомщики разных стран. В первую очередь, французы, потом американцы, англичане, японцы. И всех постигают неудачи! Чуть дальше других продвинулись французы, но… загадочная жар-птица улетает, лишь иногда оставляя охотника свои перья…

Нам же удалось не только ухватить ее за хвост, но и поймать!

Подробно рассказывать о том, как все сделано, нельзя, хотя французы и американцы очень хотели бы это узнать. Но теперь дорога в "Гору" им закрыта — сами ведь ввели санкции против России и свернули сотрудничество. Теперь уж предстоит все покупать (это в "лихие 90-е" они все забирали из России задаром и дешево!), а подобные технологии стоят очень и очень дорого. Наконец-то, мы начали понимать, как безумно глупо мы вели себя, рассчитывая на добропорядочность "дяди Сэма", то есть на то, чего и в помине никогда не было.

Пожалуй, Директор подземного завода это знает лучше других — все-таки уникальным делом занимается всю жизнь.

И об этом тоже шел наш разговор пока мы знакомились с цехами, где рождается МОКС-топливо.

Я спросил Владимира Алексеевича:

— Можно ли считать, что в жизни завода наступил поистине революционный скачок?

— Пожалуй, можно и так сказать. Наравне с созданием нового производства мы занимаемся выводом старого…

— Что вы имеете в виду?

— Вывод из эксплуатации — это очень серьезный процесс, который по своей сложности и объему не уступает созданию нового производства. Радиохимическое предприятие нельзя просто закрыть на замок и уйти…

— Сколько лет работал завод?

— 24 апреля 1964 года — день его рождения. Более полувека уже действует…

— Сколько же вы плутония наработали — не подсчитаешь!

— Есть люди и организации, которые это точно знают. А я говорю: "Достаточно!" Данный завод и был создан для того, чтобы достичь паритета по ядерному оружию с американцами. Впрочем, не только с ними, так как у французов и англичан тоже оно было, и наша задача состояла в том, чтобы плутония хватило для всех…

— То есть ваш завод был настолько мощным, что заменял сразу несколько?

— Сначала планировалось разместить под землей четыре нитки, но, к счастью, нашими учеными были разработаны новые технологии, которые позволили обойтись всего двумя нитками — Б1 и Б2, которые обеспечили полностью потребности в оружейном плутонии.

— Причем это был самый "чистый" радиохимический завод, не так ли?

— Да. Первые заводы были на "Маяке" и в "Томске 7", они шли чуть впереди, а потому ошибки и недостатки, которые там проявлялись, здесь удавалось исправлять. Так и должно быть. Те, кто идет за нами, должны быть лучше и умнее.

— Признайтесь: были крупные аварии?

— Прямо скажу, не было! Я был и на "Маяке", и сорок лет проработал в "Томске 7", и уже восемь лет здесь — крупных аварий не было. Инциденты случались, но не аварии.

— Как-то не верится! Почему удалось избежать их?

— Помогла та политика, которая проводилась министерством среднего машиностроения. А она заключалось в той системе, которая культивировалась в нем. Завод что-то разрабатывает и делает отчет, который рассылался на родственные предприятия.

Все занимались изучением опыта своих коллег. Ошибки первопроходцев не повторялись. Будь это недостатки в конструировании того или иного аппарата, или оплошность персонала…

Помню в цехе, которым я руководил позже, случилась беда: сильно пострадал один из рабочих. Об этом инциденте доложили даже Брежневу. Он распорядился, мол, ничего не надо жалеть, но человека спасти. В сутки тогда на медицинские препараты требовалось семь тысяч долларов. Деньги, естественно, были выделены, и человек остался жить. Правда, он лишился рук…

— Цепная реакция?

— Очень сильное излучение… Случай описан подробно. Есть такой специальный труд по всем аналогичным случаям у нас и в Америке. Опубликован он еще в советское время…

— Три здешних реактора долгие годы нарабатывали разные материалы, а не только плутоний. Реакторы остановлены более десяти лет назад, а вы продолжаете работать?

— Завод создавался для переработки облученных стандартных блоков. По весне 2013 года последний блок мы опустили в реактор-растворитель. С той поры у нас облученного материала нет. Сейчас мы перерабатываем обыкновенное урановое сырье. Это закись-окись, металлический уран и так далее. Постепенно те две нитки, которые есть у нас, выводятся из строя.

— А почему потребовалось новое производство?

— Может показаться странным, что завод, который занимался рефабрикацией, теперь решил заниматься фабрикацией, то есть обратным процессом. Если бы этот проект осуществлялся не у нас, то несколько сотен человек надо было бы увольнять. Причем это радиохимики, специалисты высочайшей квалификации.

Это была бы трагедия для тысяч людей — я имею в виду и семьи специалистов. Кстати, аналогичная ситуация уже возникла в Северске. Там работает мой сын, в том цехе, которым я когда-то руководил. Он рассказывает, что веселый и счастливый Северск постепенно превращается в угрюмый, злой город.

Томск, что находится рядом, всех желающих обеспечить работой не может. И то, что происходит там, печально. А наш генеральный директор добился, чтобы организовать новое производство у нас, тем самым на десятки лет он обеспечил работой коллектив завода. Да низко поклониться ему надо за это! То есть, у нас есть специалисты. Это раз. И вторая причина, почему новое производство располагается здесь, это замыкание ядерного топливного цикла, то есть хранение, переработка и создание нового топлива. И все это в одном месте!

— Спасаете атомную энергетику?

— По сути — это так!

— Я видел пустые выработки всего три года назад, а сейчас в них уникальное оборудование. Как вам это удалось?

— Наша земля никогда не оскудеет талантами, поэтому все уникальное оборудование было сделано на наших заводах, руками россиян в Москве, Санкт-Петербурге, в Подмосковье, в Сибири, на Урале и так далее. География очень широкая. Наш научный руководитель — это ВНИИНМ имени академика А. А. Бочвара…

— Знаменитая "Девятка"?

— Да, там где разрабатывалась наша первая атомная бомба и все материалы для атомной промышленности. Как и во времена Средмаша, сейчас создалась команда, которая работает на одном дыхании, вне зависимости от того лаборант ты или доктор наук.

— Почему такое сравнение?

— Я был лаборантом, приезжал из "Девятки" В. И. Волк. Он был просто научным сотрудником, а я лаборантом высшей квалификации. Он сразу же требовал меня, и мы работали с ним круглосуточно… А сейчас доктор наук, известный ученый, но отношение к делу такое же, как в молодости. Многие люди вовлечены в проект создания нового топлива, и все работали с энтузиазмом. Совсем как в прошлом.

— В мире есть что-либо подобное или вы все изобретали сами?

— Обошлись без зарубежных коллег. Нашим руководителям наверху нужно понять одну маленькую, но важную вещь: без программистов, без конструкторов, которые создают автоматические установки, без специалистов высшей квалификации ничего нового создать невозможно. Таким людей в стране немного, и за каждым нужно следить, поддерживать, поощрять, мотивировать (как принято сейчас говорить) на создание новых установок, вплоть до того, что выделять специальные гранты. Не американцы их должны выделять, а мы, чтобы эти люди, приходя с работы, не думали о том, где лишнюю десятку заработать.

— Чувствуется, что у вас это наболело?

— Конечно. Не ценят у нас таких людей, которые могут решить любую и научную техническую проблему. И создание МОКС-топлива — пример тому. МОКС-топливо — это смесь оксидов урана и плутония. С американцами было соглашение, чтобы вывести из эксплуатации плутоний, в котором нет необходимости. А куда его девать? Просто так его не выбросишь, не уничтожишь.

Да и материал очень ценный — энергии в нем много. Плюс к этому есть и обедненный уран, которого в процессе создания ядерного оружия накопили очень много — миллионы тонн. А почему бы не соединить обедненный уран и плутоний? Новое топливо можно использовать в "быстрых реакторах", оно сгорает очень эффективно. В нем воспроизводится плутоний, который вновь смешивается с ураном и вновь поступает в реактор. Получается почти вечный двигатель. Фантастика? Нет. Такие реакторы уже работают в нашей стране, а недавно вступил в строй реактор БН-800, его мы и должны обеспечивать МОКС-топливом.

— Нас сразу предупредили, что нигде нельзя фотографировать на этой нитке, мол, везде новшества, которые необходимо патентовать. Неужели действительно везде ноу-хау?

— Верно. Американцы ждут-не дождутся, пока мы все не сделаем, чтобы попытаться потом все забрать. Надеюсь, что такого уже не случится. На данном этапе мы пока выигрываем у всех, в первую очередь, у французов.

Работа очень сложная, так как плутоний материал весьма оригинальный. К примеру, оружейный плутоний мы можем поставить на этот стол и экспериментировать с ним, только перчатки нужно надеть, чтобы защититься от излучения.

К сожалению, с энергетическим плутонием все иначе. Его излучение мощное, букет короткоживущих изотопов. Он даже разогревается от собственного излучения.

— Но оружейный тоже теплый!

— Но не настолько… Поэтому вокруг аппаратов толстые стены, биологическая защита мощная. В помещение не зайдешь, пока не вытащишь из камеры продукт. Поэтому и требуется очень сложная автоматика. При производстве твэлов с урановыми таблетками работать можно. Девочки сидят на сборке и наполняют таблетками стержни, а здесь такое невозможно. Значит, мы должны научить работать автоматику.

— Вы прошли все стадии — от стажера до директора крупнейшего в стране завода. Когда было труднее всего?

— Когда был начальником цеха. Структура цеха была такая же, как здесь на заводе, то есть был у меня экономист, главный приборист, главный механик, главный энергетик, — короче говоря, это был минизавод. 327 человек. И там я научился и меня научили "мои старички", которые всегда говорили так: "если хочешь получить желаемое, требуй невозможного", руководить коллективом. Думаю, что при разработке нового проекта обязательно надо назначать Главного конструктора, которому надо давать все права — от назначения премий до выговоров любому должностному лицу, от права назначать исполнителя до его увольнения и так далее. И тогда можно спрашивать с такого человека… Примеров тому в нашей истории предостаточно. Просто о них не следует забывать.

— Оптимизм сохранился?

— Бывало он испарялся, но стоит поговорить с Генеральным, и он возвращается. Приятно сознавать, что ты необходим…

"Простодыр" — любимое определение Глазунова каждого, кто не умеет работать, держать свое слово, кто любит бахвалиться. Так называет он и тех, кто любезничает перед американцами, которые по соглашению о прекращении производства плутония все еще приезжают на реакторный завод, где находятся остановленные реакторы.

Подземный проспект разделяет два предприятия. Проходная Реакторного справа, а слева — Радиохимического.

Спрашиваю у Глазунова:

— Американцев к себе не пускаете?

Улыбается:

— Пользуются нашей раздевалкой и душевыми кабинами, а дальше — ни шагу! А будь моя воля, то дальше госграницы я их не пускал бы…

О директоре Радиохимического завода говорят как о человеке жестком, мол, всегда добивается своего. Плохо это или хорошо?

Считаю, что хорошо, иначе в такие тяжкие времена, как нынешнее, мы не опережали бы ни французов, ни американцев, ни прочих "шведов".

 


Мирный атом: неизвестные факты истории
Комментарии
Комментарии

Для российских "критиков режима" гораздо важнее подавать ситуацию вокруг российской олимпийской сборной именно как политическую. Ну, то есть, еще одно подтверждение "давления Запада", которое только "нарастает". Что противоречит заявлениям западных чиновников и журналистов - мол, мы исключительно за чистоту спорта. А политическую карту как раз Кремль разыгрывает, внимание отвлекает.

Олимпиада и "крах режима": Каспаров выдал тайну Запада
Комментарии
Spassky Kochan Подполковник СБУ задержан за нападение на машину инкассаторов
ivan ivanov(Одноклассники) Елена Исинбаева призвала максимально жестко наказать информатора WADA Степанову
Oleg Kirichenko Порнократия: Депутат Верховной рады попался на "клубничке" во время заседания
Oleg Kirichenko Генерал НАТО: Путин готовится к молниеносному захвату всей Восточной Европы
ivan ivanov(Одноклассники) Олимпиада и "крах режима": Каспаров выдал тайну Запада
Oleg Kirichenko Генерал НАТО: Путин готовится к молниеносному захвату всей Восточной Европы
Oleg Kirichenko Олимпиада и "крах режима": Каспаров выдал тайну Запада
Oleg Kirichenko Мировые СМИ обрушились с критикой на МОК за решение по России
Валерий Белякин Мировые СМИ обрушились с критикой на МОК за решение по России
ilja konovalov Ересь Маркиона: злой демиург и добрый Бог